С первого взгляда может показаться, что Марк, будучи младшим ребенком, получал в своей жизни всегда больше, чем его брат. Последний удивительно четко мог разглядеть несправедливость в абсолютно любом аспекте их отношений. Если им дарили игрушки, то Вильяму всегда доставалась какая-нибудь из тех, что гораздо скучнее и непременно быстрее сломается. Пример с игрушками, пожалуй, будет единственным здесь, ведь он особенно нагляден и уже сейчас дает понять вам, что старший братик всего лишь накручивал себя, в какой-то степени жадно лелея и оберегая ту несчастную идею о том, что его любят меньше.
Так ли это на самом деле? Не совсем. Ужасная, колкая несправедливость все же настигла мальчика: мама, которую он боготворил и возвышал над собой, все же отдавала предпочтение брату. Сказать «отдавала предпочтение», наверное, будет не особенно справедливо. Она была будто бы ожившим образом музы с книжных страниц, а оттого видела красоту и смысл лишь в возвышенных, особых вещах. Младший сын был феноменом: его милая, лишенная греха наружность и добрейшее сердце вызывали в женщине трепет. Марк вечно рисовал, он буквально схватился за карандаш сразу же, как только ему позволила то сделать природа. И в его живых, струящихся светом работах мать видела самое яркое проявление жизни, которое не могла описать словами. Вильяму в его абсолютной любви она не смогла ответить взаимностью, зато возвела в куда высшее божество другого ребенка.
С отцом же все обстояло иначе. То был человек суровый, эдакое ходячее клише. Необходимость быть опорой и кормильцем зародили в нем непробиваемые серые устои, коих в молодости он не придерживался, однако теперь уже ни за что не смог бы отказаться от них. Особенно категорично он смотрел на понятие «мужчина». «Мужчина» для него — лев, защитник, воин. И внешностью, и наружностью должен ты подходить под его собственные черты, чтобы это самое звание — а как следствие и столь ценное уважение — заслужить. Марк совсем не походил на «мужчину». Когда тот был маленький, отец все грезил тем, что футбол, на который бедный ребенок из последних сил ковылял три раза в неделю, обязательно поспособствует зарождению в его хрупкой душе стержня. Не вышло. Когда он вырос и потерял свою несуразную внешность, то приобрел кое-что похуже: свободолюбие, пожалуй.
Вильям же казался идеалом. Он всегда был щуплым, высоким, с идеальной линией черепа и такой резкой, грубой челюстью. Голос у него был громкий, прямо-таки эталонный бас. Он добивался особых успехов во всех строгих и рациональных начинаниях (то есть в творчестве был абсолютный ноль, хоть и мечтал походить на брата), был послушен и, что в контрасте с Марком особенно радовало: не допускал в свой образ никакой «паршивой» атрибутики. Стригся всегда коротко, носил либо спортивные, легкие вещи, либо чопорные строгие костюмы. Не позволял себе украшений, не набивал татуировок. Отец его обожал.
Оттого и поступил с младшим особенно жестоко. Возможность отсрочить (или вовсе вычеркнуть) брак из жизни нашего «свободолюбивого» товарища имелась особенно четкая. Анна-Мария, девушка аристократических кровей и наружности, была куда более рациональной парой для Вильяма. Все детство они провели вместе и смотрелись вполне себе неплохо, в то время как забитый татуировкам и обвешанный серебром Марк рядом с ослепительно красивой голубоглазой девочкой выглядел весьма карикатурно. Но отец, повинуясь собственному малодушию, распорядился окунуть в сущий кошмар именно Марка. Чем он заслужил такое? Что ж, такое жуткое отмщение было совершенно рядовым последствием несоответствия понятию «мужчина» для Карла — их отца.
Задевало ли это чувства Марка? Да. Но злится на отца не виделось рациональным решением. Ничего ведь уже не попишешь: в свои семнадцать он уже жил с твердой уверенностью, что после окончания школы тотчас станет «мужчиной». Той самой опорой, львом, воином… Кого там еще отец хотел из него слепить? Подумать только! Он будет женат еще до поступления в университет. И что с этим сделать? Сбежать, конечно, можно. Но несмотря на свое ярое свободолюбие Марк все же не брал на себя ответственности — за собственную жизнь в том числе.
Он пытался покончить с собой. Какой же резкий это контраст, не правда ли? Впрочем, о его желании пресечь свою жизнь (пусть и пассивном) наркотиками я уже говорила. Но однажды, стоило ему только узнать о жестоком желании отца, он и впрямь видел это решение за единственное возможное. Но он труслив. Так любит и желает свободу, но совсем не может сдержать дрожь в своих руках, когда дело доходит до чего-то действительно серьезного. Хорошо это или плохо? Я бы отметила, что именно эта трусость и уберегла его от слишком поспешных и не нужных решений.