Сейчас у него в голове что-то щелкнуло. Слышать слово «мама» каждый раз было подобно ушату холодной воды. Это помогало прийти в себя. Ведь мама — единственный образ в жизни Марка, который виделся цветным. Остальные имели приглушенные черно-белые оттенки и вызывали тошноту. Мама в его сознании была бирюзового цвета и провоцировала улыбку. Юноша часто скучал по ней: тот день, когда они с отцом развелись, был точкой невозврата в его жизни. А о дате, когда она переехала в их загородный особняк, и говорить нечего.
— Вот уж не ожидал, что ты так легко согласишься. Я был готов тебя в этот унитаз бошкой окунать. Неужели все настолько плохо?
Марк все смотрел в зеркало. Все плохо. Именно настолько, что эмоции его не поддавались никакому рациональному объяснению и сейчас сменяли друг друга бешеным калейдоскопом. Он глядел в свои же глаза неотрывно, словно пытался добиться того же самого, что и его брат: увидеть темных кружочках раскаяние. Но не выходило. Только какое-то тупое безразличие лениво переливалось в них. В какой-то момент злоба на самого себя бешеную карусель в его голове пресекла, оставила лишь ярость. И он содрал это вычурное «раритетное» зеркало, коим так дорожил отец, и с силой опустил его на пол. Отпустило.
— А ты не видишь?!
Вильям оглядел кучу осколков в немом исступлении. Он был весьма приземлен, а оттого не провел никакой параллели. Но несмотря на свой сухой взгляд где-то в глубине души все же осознал, что это стекло, разлетевшееся по всему периметру ванной, было проекцией Марка. Тот сейчас был абсолютно таким же: не виделось возможности представлять из себя что-то целое, ведь слишком большое количество обстоятельств против твоей воли все равно тебя расколет. Братья молчали. Спустя минуту этой неловкой и душащей картины Марк вновь взял сигарету, на этот раз отчего-то преисполнившись силами, и вышел с ней в гостиную, задев Вильяма плечом.
Собирать вещи, наверное.
Вильям в своем предположении не прокололся. Уехать к маме — такой простой и такой нужный сейчас вариант, который всегда был под носом, но почему-то в расчет никогда не брался. Марку сейчас будто подтолкнули спасительный плот, который и доселе плавал рядом с ним. Он был не то, чтобы рад: характеру его была свойственна заносчивость и привычка глядеть свысока, а оттого перспектива целый год провести в «деревенской» школе (на деле это была самая обычная школа, столь типичная для маленьких городов) его не радовала. Но вместо радости теплилось в груди что-то другое. Что-то приятное и живое, словно смена обстановки даст шанс на смену сценария всей жизни в целом.
Так вот, Марк спешно заказал в соответствующем приложении такси до дома матери — дорога занимала около шести часов -, бросил отцу в смс такое короткое и пропитанное неприязнью «я уехал», и едва ли не в припрыжку отправился на второй этаж, уже прокручивая в голове короткий список вещей, которые он закинет в свою сумку. Намерения его прервал сонный голосок, раздавшийся с того самого дивана, на котором ему не посчастливилось очнуться. Парень зажал дымящуюся сигарету в зубах и, хоть и нехотя, но все же с напускным весельем, развернулся
— Ты что-то сказала, Лана?
Копна выкрашенных в винный цвет волос показалась из-под одеяла. Девушка отвечать не торопилась: не осознавала настроя юноши, ей хотелось пококетничать. Марк от ее кошачьей медлительности тотчас доброжелательность растерял и уже начал нервно выстукивать о деревянный каркас лестницы какую-то мелодию.
— Я сказала: «Доброе утро, мой самый любимый мальчик в мире!»
Марка передернуло. Свое удивление он перенес и на лицо: темная линия бровей его вздернулась вверх, губы изогнулись в смешке. Он затянулся — для решительности, видно — и выдал с абсолютным отсутствием интереса:
— Ты, видно, еще не проснулась. И «любимый мальчик» тебе снится.
Некое отвращение от столь смелого выпада девушки теперь грызло его. Дверь в свою комнату он захлопнул громче, чем следовало, а на сбор вещей потратил куда больше времени, чем планировал. Подъехавшее такси простояло под окнами в его поле зрения минут эдак десять. Когда он, держа в руках свой баул, весь взъерошенный, грязный, совершенно не собранный (даже зубы не почистил!) уже спешил к выходу, дорогу вновь перегородила Лана. Марку от ее приторно-взволнованного вида захотелось закатить глаза. Он это сделал, обратив личико девушки в еще большую тоску. Следом за ней на голову ему свалился и Вильям — вышел из-за угла такой же веселый и бодрый, словно той сцены в ванной не видел и непосредственным участником ее не являлся. Первым голос он и подал.