- Допустим, - сказала она осторожно.
Ему показалось, что она сейчас возьмет - и сорвется с места, попытается выбить дверь, начнет кричать и звать кого-нибудь, или сделает еще что-то в том же духе - и будет совершенно права. Только вот все будет испорчено быстрее, чем он успеет еще раз применить к ней чары, чтобы успокоить и усадить на место.
- Впрочем, - сказал Кондор, решаясь на чары - уже другие, - у меня есть более действенный способ заставить тебя поверить, - он спокойно улыбнулся и поднял одну руку перед собой, раскрывая ладонь.
Алиса даже испугаться не успела.
Если говорить о магии, то Кондор предпочитал обходиться безо всякой этой ерунды вроде искр и светящихся линий. По разным причинам. Начиная с того, что считал это все пустой тратой ресурса, который с некоторых пор привык беречь, и заканчивая чувством собственного превосходства над теми, кто без искр и сияния не умел видеть и контролировать собственные чары.
Но иногда без этого было не обойтись. К примеру, если речь шла о том, чтобы показать магию кому-то, кто, скорее всего, в нее не верит и не готов поверить, не увидев своими глазами нечто волшебное.
Над ладонью Кондора появились синие лепестки магического огня, ставшие цветком. Цветок этот раскрывался постепенно, менялся, как живой, похожий не то на лилию, не то на цветы какого-то из тех странных растений, которые росли далеко и не здесь. Потом огонь, подчиняясь воле, превратился в маленькую птицу - похожую на всех маленьких птиц одновременно.
Алиса, или как там ее по-настоящему, застыла с открытым ртом, завороженная и удивленная. Кондору показалось, что если бы она так не боялась, она бы попыталась подпрыгнуть, двинуться вперед, чтобы дотянуться до птицы, пронесшейся мимо. За коротким полетом - с ладони вверх, к потолку, так, что от каждого взмаха крыльев в воздухе оставалась висеть волшебная искрящаяся пыль, медленно осыпающаяся вниз и тающая, не достигнув пола, - Алиса наблюдала с той же жадностью, с которой не так давно рассматривала Кондора.
Птица влетела в витраж и рассыпалась искрами.
Кондор сел, скрестив руки на груди и с чувством полного удовлетворения откинувшись на спинку стула. Он ждал, пока Алиса перестанет таращиться в пространство.
- Если уж и это выглядит неубедительно, - сказал он, - могу показать еще пару фокусов. Ну, отомри уже!
Она обернулась.
- Итак, твое имя, милая.
Shattered
Габриэль тогда был скучным. И слишком тихим. Подбить его на шалость вроде того, чтобы отправиться за пределы сада искать кольца фей или ловить лягушек, стало чем-то вроде вызова. Было здорово, когда он приезжал, потому что без него было еще скучнее, чем с ним. Взрослые обсуждали свои взрослые темы, и если подслушаешь - а подслушивать иногда хотелось! - получишь нотацию от тети Прис. Про то, как именно должен вести себя сын уважаемого аристократа.
К счастью, в то время вредная и суровая тетка в Гнезде появлялась лишь время от времени.
Гораздо хуже стало, когда одна из маминых подруг притащил с собой дочь.
Хмурая, молчаливая, еще более скучная, чем Габриэль, Бланш смотрела на мир странным, пустым взглядом и почти все время молчала, угукая, когда ее о чем-то спрашивали. Она предпочитала сидеть в углу, ссутулившись, втянув голову в плечи, похожая на сову, и любая попытка о чем-то с ней поговорить - а такие попытки сначала были совершенно искренними - заканчивалась напряженным молчанием.
Ее мать, леди Грейс, была блеклой, выцветшей, ее грубоватые руки почти постоянно дрожали - особенно, когда рядом появлялся лорд дель Эйве или его сестра. Леди Грейс гостила в Гнезде пару недель - это были ужасные дни, напряженные, словно эта ее постоянная тревога, суета и оханье пропитали воздух и заразили всех.
- Это было сложно, милый, - со вздохом призналась мать, проводя рукой по волосам Юлиана - отросшие пряди лезли ему в глаза. - Ты молодец.
Потом он увидел Бланш уже после того, как мать исчезла.
У Присциллы были свои взгляды на воспитание, особенно - на воспитание несносных и слишком избалованных мальчишек. Ее слова, меткие и острые, могли жалить больнее шершней, но куда страшнее было напряженное, полное недовольства молчание: Присцилла могла молчать часами напролет, умело игнорировать того, кто ее расстроил, будь то слуга, племянник, брат, и даже мягкая, уютная тетя Тересия, появившаяся в Гнезде как-то сама собой, как иногда в больших домах вдруг заводятся кошки. Единственным существом, рядом с которым характер Прис словно смягчался, стала Гейл, и никто не мог бы сказать, была это жалость, любовь или что-то вроде проснувшейся вдруг совести.