Но все семьи магов считались странными, и некоторые причуды детям из таких семей прощались.
Юлиан тоже изменился и сам не заметил, как перестал видеть в сестре помеху, нечто неприятное, камень, разбивший его жизнь на осколки. Однажды вынырнув из собственного мира, в котором было место лишь книгам, фехтованию и магии, он если не простил Гейл того, что произошло из-за нее, но хотя бы понял, почему это произошло и что сама Гейл была такой же жертвой, как он сам.
И где-то здесь у нее появилась особая власть над ним - власть, которой не было ни у кого: ни у отца, которого Юлиан едва не боготворил, прощая ему и долгое отсутствие, и притащенного в дом нищего мальчишку, подобранного на улице, ни у Присциллы, ни у Гилберта, ни у кого-то из учителей и наставников. Гейл понимала брата с полуслова и намека, готова была соврать ради него, хотя Присцилла всегда твердила ей, что честность - украшение юной леди. Он отвечал ей тем же, впуская в свой мир. Она сидела рядом, когда он читал, он зачаровывал цветы, из которых она плела венки, чтобы они не вяли несколько дней. Если его наказывали за что-то серьезнее обычных мальчишеских шалостей, и Гейл считала это несправедливым, она могла молчать - невыносимо долго, выматывая Присциллу этим молчанием хуже, чем иная капризная девочка могла вымотать опекунов криком и требованиями.
Когда брат уехал учиться, Гейл, поняв, что не увидит его долгие недели, промолчала три дня.
А потом Присцилла, надеясь, что это поможет, забрала ее в Альбу, отдохнуть и развеяться.
***
Дом в Альбе стоял в отдалении от других домов. Если точнее, создавалось впечатление, что это другие дома держатся от него на почтительном расстоянии, не решаясь приблизиться - то ли из страха, то ли из особого отношения. Он был небольшим, особенно - в сравнении с поместьем: всего три этажа, причем третий, антресоли, предназначался исключительно для прислуги, скромные размеры комнат, одна столовая, примыкающая к парадному залу, три спальни и два кабинета - первый принадлежал Парсивалю и большую часть времени был закрыт, второй заняла Присцилла, заполнив его книгами, бумагами и тишиной.
Витраж на парадной лестнице изображал двух воронов, летящих в синеве над заснеженным полем. Одна из птиц держала в клюве ключ.
Когда-то этот дом, наверное, был обитаем, как любое жилище аристократа в столице каждую зиму наполнялся смехом и музыкой, но Парсиваль давно сторонился развлечений света, с головой окунувшись в работу и странные дела, о которых Юлиан знал только то, что они отнимали у него отца на долгие недели. Парсиваль возвращался усталый и часто злой, и чем дальше он заходил, тем меньше в нем было злости и больше - усталости. Какого-то странного смирения.
Это смирение Юлиан не мог ему простить.
Он прощал отцу многое: отлучки, из-за которых видел его реже, чем хотел бы, надоедливых тетушек, от которых приходилось прятаться в библиотеке или рядом с кабинетом отца. Простил Люта, хотя вначале ревновал так сильно, что сам себя стыдил за язвительность к бедному приемышу, который оказался не таким уж плохим парнем.
Юлиан прощал отцу недостаток внимания и строгость, в которой видел лишь проявление любви, прощал странное и непонятное ему стремление словно бы уберечь сына от мира и его опасностей, долго, очень долго прощал нежность к Гейл - когда он сам сделал шаг навстречу сестре, прощать уже было нечего: Гейл объединила их куда сильнее кровных уз.
Прощал Гилберта, которого не любил, но который был братом отца и его, Юлиана, родным дядюшкой, потому имел полное право принимать участие в образовании одаренного племянника.
Прощал то, что отец не стал учить его сам.
Потом, когда стал понимать чуть больше, прощал редких любовниц, связей с которыми отец будто бы стыдился и неумело скрывал..