Библиотека дома в Альбе в сравнении с библиотекой Гнезда казалась Гейл жалкой подделкой. Здесь не было ни стеклянного потолка, ни второго яруса, ни стремянок, ни даже письменного стола или уютного подоконника, на котором можно было сидеть, глядя, как за окном сгущается темнота.
Наверное, эта библиотека, как и весь остальной дом - не слишком уютный, не слишком удобный, слишком светский для привыкшей к отсутствию чужаков Гейл, - была лишь данью, которую их семья платила обществу.
- Что бы там ни думал твой братец, - сказала как-то тетя Присцилла, сузив глаза, как злая птица, - чем больше у тебя власти, тем больше появляется обязанностей. Мне бы тоже хотелось запереться во Враньем Доле на пару лет и не иметь ничего общего с этим выводком светских гусынь, которые повадились ходить сюда каждый приемный день. Но, милая, мы не можем делать только то, что мы хотим, и как мы хотим. Приходится играть по правилам, если хочешь оставаться в игре.
Гейл тогда опустила глаза в рукоделие - нити вышивки, конечно, путались, ложились неровно, и лепестки розы, которые она безуспешно пыталась вышить уже пару недель, больше напоминали неровные шрамы, оставленные иглой на льняной салфетке. Спорить с Присциллой не хотелось.
У жизнь в свете действительно были свои правила - куда менее понятные Гейл, чем правила, по которым строились истории и творилась магия.
Она бы с удовольствием уделяла им внимания и усердия не больше, чем вышивке, но от аккуратности стежков, увы, не зависела репутация лорда Парсиваля. Поэтому правила пришлось учить - и следовать им даже тогда, когда не очень хотелось.
Гейл вздохнула, перевернув страницу.
Лорд Парсиваль тоже не любил правила и старательно избегал часть этих правил, пока у него была возможность их избегать. Почти год назад он вдруг решил что-то для себя - Гейл случайно подслушала их разговор с Юлианом, очень эмоциональный и злой, после которого ей захотелось спрятаться под одеялом и рыдать, хотя плакала она редко - и стал появляться дома чаще, чем раз в несколько недель. Жизнь всей семьи с того момента изменилась, и Гейл все еще не могла понять для себя, нравилось ей это или нет.
Вместе с правилами, соблюдения которых Присцилла стала требовать куда строже, в жизни Гейл появились неудобные нарядные платья, которые она носила в приемные дни, редкие визиты в чужие дома и подарки. Вроде этой книги - безобразно скучного сборника наставлений для юной леди, очень поучительного и приторного, как чай, который брат пил, когда сильно уставал после занятий.
Подарки приходилось принимать с вежливой улыбкой и поклоном, за обедами полагалось молчать, а общаться было можно только с детьми - если Присцилла или Тересия брали Гейл с собой, то в доме, куда они шли, непременно оказывались дети.
Не всегда приятные.
И если раньше в канун Солнцестояния они оставались одни - друг с другом, все четверо и Тересия, ставшая частью семьи, или кто-то еще из близких, вроде Шамаса или Люта - то в этом году привычный порядок разбился о правила.
Эти правила требовали от лорда Парсиваля принять в своем доме чужих, а от Гейл - быть хорошей девочкой и молчать, показавшись на глаза старшим, сидевшим в большой гостиной, только раз - когда пришло время вручать подарки.
Гейл в тот момент показалось, что три незнакомых взрослых леди - очень красивых, скромно сияющих украшениями, совершенно незнакомых Гейл - рассматривают ее, как кухарка, с которой Гейл иногда разрешалось прогуляться до продуктовых лавок, рассматривает мясо. Леди улыбались, переглядываясь, что-то говорили друг другу, Присцилле, похожей в этот момент на обиженную, а не на злую птицу, тете Мэйроуз, которую нельзя было не пригласить, хотя все знали, что Присцилла ее терпеть не могла, а Гейл стояла, не зная куда себя деть, когда одна из леди вдруг попросила ее спеть песенку.
Гейл спела - уж что, а петь она умела и любила.
Любезной леди это, кажется, не очень понравилось.
Присцилла улыбнулась, приподняв лишь один уголок губ.
Тетя Мэйроуз серебристо рассмеялась, захлопав в ладоши, и протянула Гейл сверток, перевязанный цветной бечевкой.
- Наконец-то, наконец-то, милая, я вижу тебя в нарядном платье! - радостно сказала она, схватив Гейл за руку своей рукой в тонкой белой перчатке и заставив повертеться, чтобы полюбоваться тем, как красиво переливаются серебристые звезды на юбке цвета полуночи. Тетя Мэйроуз покачала головой, продолжая улыбаться: - Пусть оно и темнее, чем следовало бы.