Присцилла усмехнулась, почти злобно, и вошла в храм, держась чуть в стороне от людского потока.
Внутри свечей было не меньше. Выставленные прямо на полу, они указывали путь к статуе Многоликой - фигуре невысокой девушки, голову которой закрывала вырезанная из мрамора вуаль. Работа мастера была настолько тонкой, что сквозь каменные складки ткани все-таки проступали черты лица, но угадать или распознать их было невозможно. Статуи остальных богов прятались в тени. Свечей вокруг них не ставили намеренно, потому что первая ночь февраля, Ночь Тысячи Огней, была посвящена одной лишь их сестре - и только ей.
Если быть точнее, то исключительно той ее ипостаси, которую кое-где называли Белой Богиней, а где-то вообще предпочитали обращаться к Многоликой через преподобную Бригитту, которая, говорят, родилась в эту самую первую февральскую ночь - как Присцилла, а потом чем-то заслужила божественную милость и роль посредницы. Если быть еще точнее и идти глубже, к самому источнику тайны, то, пожалуй, можно было бы найти то божество, которому праздник принадлежал раньше, но лучше его не вспоминать и не упоминать.
Рядом со статуей стоял жрец, его лицо пряталось за капюшоном, но Присцилла почему-то подумала, что жрец должен быть молод, если не юн, и, наверное, испытывает гордость от того, к чему он сейчас причастен.
Он ничего не сказал ни о ее платье - черном, конечно, - ни о том, что она коснулась рукой - голой, без перчатки! - каменных пальцев Богини, протянутых в милосердном жесте, и сжимала их, прикрыв глаза, пока беззвучно проговаривала просьбу. И лишь потом, отпустив мысль, Присцилла открыла глаза и зажгла от свечи, которую каменная Богиня протягивала ей - и всем остальным - свою собственную свечу.
Белую. С белым фитилем.
Теперь эту свечу нужно было оставить где-то здесь, лучше внутри круга, но не в храме, а под открытым небом. Где-нибудь, где ее не затопчут и не погасят, пока она не догорит и не растечется восковым озерцом, согревая замерзшую землю.
У каждого, кто приходил сегодня в храм, ставший из храма всех богов храмом лишь одной Богини, была своя просьба. Или у каждой, потому что Ночь Тысячи Свечей считалась ритуалом женским - точнее, ее привыкли считать таковым. Просьбы касались, конечно, разных вещей: благополучия, семьи и здоровья, чего-то такого, что считалось подвластным Богине. На самом деле, просить можно было куда о большем. Главное - искренне и от всего сердца хотеть того, о чем просишь.
За этими красивыми словами скрывалась простая истина: именно искреннее желание, кристальное понимание того, чего ты хочешь, помогало направить волю именно в ту сторону, в которую было нужно. Чем чище намерение - тем выше концентрация. Тем точнее результат колдовства.
Присцилла сошла с освещенной дорожки в сторону, к низкому, словно сгорбившемуся дереву, тянущему черные ветки к земле. Сейчас, зимой, в сумерках, было не ясно, что именно тут росло, но у корней и на развилках широких ветвей кто-то уже оставил свечи. Это казалось красивым - и было в стороне от других. Наверное, именно то, что требовалось.
- Потому что если ты хочешь сделать так, то сделай так, - сказала Присцилла себе под нос, и шагнув ближе, наклонилась, чтобы оставить свечу у его корней. Прямо на холодную, темную землю.
Мир, конечно, ни капли не изменился.
И сколько бы она ни простояла здесь, в круге, вряд ли вдруг случилось что-то чудесное. Чудесам нужно что-то посерьезнее свечи и намерения, серьезнее даже сотен свечей и намерений, раздирающих, наверное, слух Богини ли, ее ли наместников громким, требовательным многоголосием просьб. И если кто-то из юных леди в белом, сквозь толпу которых Присцилла медленно пробивалась из невидимого круга, испытывал что-то вроде священного трепета перед ночью и огнями, горящими на снегу, то сама Присцилла каждый раз ощущала что-то, похожее на разочарование, если приходилось участвовать в подобном.
Природа почти каждого ритуала такова, что при многократном своем повторении он становится лишь привычной последовательностью действий, и священный трепет неофита сходит на нет, превращаясь, в лучшем случае, в интуитивное понимание, что и как лучше делать, а в худшем - в легкомысленную небрежность или фанатичное стремление не ошибиться ни на символ.
За пределами круга свечей было меньше, хотя горели они, конечно, рядом с дверью каждого жилого дома. Небо над Галендором сияло звездами, острый серп истинной луны цеплялся за редкие облака, луна Изнанки все еще спала где-то с той стороны. С холма, на который пришлось подняться по дороге к дому, открывался вид на пустошь, заснеженную, без единого огонька, перечеркнутую темной лентой реки. Над линией горизонта, там, где тьма была гуще всего, сияла яркая, чуть мерцающая звезда.