Старшим из двух.
Он же, занятый каким-то рассказом, обратил на господина де Гри не больше внимания, чем на сидевшую на перилах ободранную ворону, лишь бросил короткий взгляд сначала на него, а потом на мать и, видимо, поняв, что их безопасности ничто не угрожает, продолжил говорить, показывать что-то на пальцах и смеяться.
Осеннее солнце превращало его волосы, еще по-детски остриженные и завитые, в тусклое бледное золото.
Когда господин де Гри нырнул в тень, чтобы уйти - если ему было нужно, он умел быть действительно незаметным - леди Беатрикс притянула сына к себе и обняла, словно чувствовала неприятный, оценивающий взгляд чужака, наблюдавшего за ними.
The Game
Середина осени в Аль-Файризе была похожа на позднее лето где-то на юг Иберии: солнечное, без духоты, поднимающейся после полудня, но все еще достаточно теплое, чтобы не разжигать огня на ночь. Солнце клонилось к закату лениво, его лучи падали сквозь открытые окна на выложенный мозаикой пол, медленно смещаясь. Узор на полу был сделан так, чтобы человек, умеющий читать знаки, смог определить точный час, лишь бросив взгляд на пятна солнечного света.
Наука чтения знаков была нехитрой, но все это - и узор, существовавший с одни боги знают каких времен, и высокий свод купола над головой, и тишина, нарушаемая лишь дыханием и шелестом свитков - вызывало странный внутренний трепет, похожий на тот, который испытывают люди перед настоящими чудесами.
Принц приходил сюда каждый день и часами сидел над большой шахматной доской - напротив одного из высохших от времени стариков-хранителей эб-маэриф, Дома Знания и всех знаний, живущих в нем. Все эти старики были похожи один на другого - до тех пор, пока Юлиан не начал чуть пристальнее вглядываться в их лица и наблюдать за привычками. Старость выела их, заставила согнуться, уменьшиться, выцвести и притихнуть. Они все носили серые одежды, какие-то тряпки, которыми закрывали не только тело, но и голову, из-за чего казалось, что это не люди, а тени людей населяют эб-маэриф, шуршат пергаментом, передвигают низкие столы, меняют чернила в чернильницах, открывают двери утром, впуская гостей, зажигают ближе к вечеру огонь в напольных светильниках и десятки свечей.
Дар, к счастью, знал файризский - кажется, даже неплохо. Так же неплохо он знал, как вести себя здесь. Достаточно, чтобы не нарушать законов. Достаточно, чтобы выйти на нужных людей. Достаточно, чтобы день за днем в ожидании корабля, идущего к Лорна-Тир, сидеть здесь, под сводами древней библиотеки, и играть в шахматы с одним из ее хранителей - и говорить с ним.
Их диалог был неравным: господин Найам быстро смекнул, что его собеседник, чужестранец, хоть и умеет связать три фразы, более сложные, чем “сколько это стоит” и “хочу есть”, к быстрой речи на файризском не привык. Поэтому господин Найам, с милосердием, достойным ученого мужа, говорил нарочито медленно, помогая взаимопониманию жестами и улыбкой. Он был, пожалуй, одним из немногих, чью улыбку Юлиан успел заметить, потому что остальные старики-хранители предпочитали делать вид, что никого, кроме них самих и тишины, в эб-маэриф не было, и два чужестранца - лишь призраки, не стоящие внимания.
На третий день Юлиан раздобыл стопку бумаги и теперь сидел, вслушиваясь в музыку незнакомого языка, и от скуки рисовал портреты тех, кто шелестел мимо них. Так он выучил их - одиннадцать серых теней, каждая размером с подростка, одиннадцать способов молчать, одиннадцать взглядов, одиннадцать приветственных жестов рукой, одиннадцать поклонов на восток утром и на запад - на закате. Имя в итоге обрел лишь один - господин Найам.
Остальные, если и звались как-то, не открывали своих имен - или же их имена слились в одно с остальными словами.
Ближе к концу недели в потоке этих слов начали вырисовываться закономерности и смыслы.
Господин Найам всегда говорил тихо - ровно настолько, чтобы его можно было услышать, если бы ты захотел, и замолкал, когда считал, что сказал достаточно - или что к его речи проявили пренебрежение. Он редко смотрел на Юлиана, видимо, считая, что незнание языка делало того недостойным иных знаний, и обращался всегда исключительно к Дару - почтительно, словно догадываясь о настоящем его статусе, но без подобострастия или подчеркнутой симпатии.