Часто его разговоры оказывались лишь отвлекающим маневром, чтобы противник, увлеченный чем-то, пропустил важный ход или запутался. Тогда господин Найам улыбался с ласковым укором. Дар, впрочем, быстро разгадал эту тактику и вскоре стал проигрывать не так быстро.
Он учился. Учился не самой игре в шахматы - учился слушать, не теряя бдительности, понимать, не отвлекаясь от главного, учился блефовать, наблюдать и думать сразу о нескольких вещах. Иногда он, по просьбе господина Найама, переводил “своему слишком хмурому другу” какие-то фразы - не отрываясь от игры.
- Эб-маэриф создавали для досуга, - рассказывал господин Найам. - Не для работы, ибо познание мира есть и досуг, и искусство, а не работа. Немногие достигают в этом мастерства, потому что искусство требует усилия не меньшего, чем исполнения долга, - он передвинул фигуру. - И познавая мир, упражняясь в искусстве беседы или игры, мы работаем не меньше, чем изучая законы или медицину, и польза от этих упражнений не меньшая.
Он говорил витиевато. Дар запинался, делал паузы, подыскивая более правильные, точные слова, но продолжал оставаться в игре, хотя на его лице появлялось странное, слегка рассеянное выражение, похожее на удивление балансирующего на канате танцора, который вдруг понял, что теряет баланс.
- Господин Найам просит перевести, что… - Дар моргнул. Игра на пару секунд застыла. - Просит перевести дословно, - он нахмурился, - что он хочет сыграть с тобой, потому что его сердце печалится, когда он видит твою немоту.
- Передай господину Найаму, - ответил Юлиан, - что я не люблю шахматы.
Не умею - вот что стоило сказать, но гордость не разрешила.
Старик нахмурился, скорее, играя в сердитость, чем действительно сердясь.
- Будь я моложе, я бы предложил тебе поговорить на языке стали, - ответил он, и Дар перевел - дословно, - но сейчас мой меч уже проржавел насквозь и лишь ум все еще хранит остроту. Жаль, что иной язык нам с тобой недоступен.
Юлиан пожал плечами, но на следующий день согласился. Поддался на уговоры. И сидел, скрестив ноги, как это делали все здесь, напротив старика в серой мешковатой одежде, замотанного в тряпки, ловил на себе взгляд не по-стариковски ясных глаз - настороженный и любопытный, и медленно, честно проигрывал, отмахиваясь от досадных и порой почти ядовитых советов своего господина.
Возвращение
Они вернулись зимой, в самом ее начале, когда море у Альтеона становилось стальным, отражая небесную хмарь, и ветер с запада пронизывал до костей. Порт стоял притихший, еще сонный, тусклый оранжевый свет, запертый в стеклянные клетки фонарей, сиял сквозь темно-серые утренние сумерки.
Кто-то пел, где-то ругались, раздавались скрипы и шорохи, пахло рыбой, тухлятиной, морем и дымом. Дар стоял на палубе, бледный и похудевший, отросшие за месяц путешествия волосы лезли ему в глаза. Он улыбался чему-то - почти торжествующе, но тонко, так, что, казалось, улыбку могла стереть любая тень, упавшая на его лицо.
- Ликуй же, о, земля, ибо вернулся твой повелитель, - тихо сказал Кондор. Он сидел рядом, на каком-то свернутом канате, тоже бледный, очень усталый, и прятался от промозглого утра за темно-золотым шарфом, купленным в Аль-Файризе - такие шарфы, из шерсти двугорбых животных, заменяющих на юге лошадей, спасали от холода, спускающегося в пустыню ночью.
От неприятного холода иберийского декабря шарф тоже помогал.
Но, судя по кислому выражению на лице волшебника, этого было мало.
- Что? - Кондор развел руками. - Я никогда не был добрым, а за последние недели, знаешь ли, человеколюбия во мне не прибавилось.
Дар рассмеялся, закинув голову назад. Ворот плаща распахнулся, открыв шею, кто-то из команды, проходя мимо, покосился на них с удивлением и неодобрением. Но ничего не сказал.
Об их существовании вообще словно забыли, вспоминая лишь от случая к случаю, когда было нужно. Они стали почти невидимками - на все то время, пока Марси-Кейт, легкая, быстрая, как чайка, летела из порта Маан через воды Мидтерры. Несмотря на опасения капитана, им не встретилось ни бурь, ни морских чудовищ, ни иных бед, которые могли подстерегать торговый корабль между одним берегом и другим.
Кондор лишь улыбался загадочно, когда слышал разговоры, полные воодушевления. Улыбался - и смотрел голодными глазами в чужие тарелки, пока однажды господин Чиджи, владелец и капитан Марси-Кейт (и отец девочки, в честь которой она звалась), не понял, что к чему, и не велел кормить волшебника лучше. Господин Чиджи вообще был тем единственным человеком, который их двоих видел и замечал - всегда, не только когда им того хотелось, на то он и капитан. Но вот о том, кто именно живет в одной из кают, Чинджи не знал. Дар был для него юношей из не слишком богатой семьи, младшим сыном одного из тех глупцов, чьи судьбы рухнули в одночасье, когда Аглавер потерпел поражение там, за океаном.