Стояла теплая весенняя ночь, из тех, что наступают внезапно. Даже в тот поздний час в воздухе еще витал след тепла, и потом я танцевала – мои щеки горели, а звезды колесом света озаряли полночное небо.
– Проводишь меня? – спросила я с улыбкой.
– Конечно, – как всегда проявил галантность Мартин.
И мы вернулись через парк, и Мартин говорил, а я смотрела на звезды и танцевала под свою внутреннюю музыку. А потом он заглянул на кофе, к сонному удивлению моих соседок, слушающих музыку в общей комнате; он зашел в мою комнату и остался до утра.
– Наверное, тебе пора, – намекнула она, увидев, как он снимает обувь. Есть в этом что-то непристойное, думает она, хотя сама вот уже полчаса как сидит без обуви. – У меня пара в девять.
– Ш-ш-ш, – говорит он. – Ш-ш-ш, иди сюда. Давай поговорим.
Нет, она пытается. Правда пытается. Пытается сказать:
– А как же Берни?
Но слова его не останавливают.
– Берни здесь нет. А ты есть, ты просто изумительная…
Он шарит по ее телу руками, а она отстраняется.
– Нет, Мартин… – начинает она, потом представляет, как он разозлится, как ее обругает, какими взглядами обменяются соседки, когда он выйдет из комнаты… И умолкает.
Мартин притягивает ее к себе, целует ей шею и шепчет:
– Берни здесь нет, Кэти. Никогда и не было. Всегда только ты. Девушка моей мечты. Кэти, ты девушка моей мечты…
Внутри нее что-то отключается. Она слишком много выпила, сил возражать нет. Вспоминает Адама Прайса и то, как упорно он доказывал свою невиновность; гадает: а что подумают, если Мартин вдруг решит всем рассказать о свидании с Кейт Малкин? Думает: наверное, она сама напросилась, не такая уж она хорошая, как говорила мама.
Это всего лишь секс, убеждает она себя. Не девственница же она! Иногда свидания идут наперекосяк. И все, незачем нагнетать. Одно плохое свидание в уплату за его помощь на выпускном. Одно плохое свидание, только и всего. Не изнасилование. Так, досадная мелочь.
Я зарыла это воспоминание глубоко внутри. В самом укромном уголке дома. И оплела паутиной, словно коконом. Но Берни все равно его нашла. Распутывала нити тонкими, нечеловеческими пальцами.
Никто меня не насиловал, – шепчут голоса. – Это не его вина, а моя.
С другой стороны, разве не так говорят все жертвы? Разве не пытаемся мы обвинить себя? Быть жертвой – значит чувствовать вину. Мы с Берни обе это знаем. Стыд и вина – две стороны одной медали, временами они неразличимы. Может, потому мы и зарываем воспоминания поглубже. Строим для них потайные комнаты. И все же яд порой просачивается. А иногда дверь распахивается настежь…
Он ушел утром, около девяти. Я сварила ему кофе. Потом долго-долго мылась в душе, заправила постель и чувствовала себя прекрасно, пока не нашла на полу презерватив. Меня охватила дрожь. «Спасибо хоть использовал, – подумала я. – Значит, это не изнасилование. Правда же»
Сейчас такое называют «стелсинг». Это когда в процессе снимают презерватив, не сказав девушке и не спросив разрешения. Кто-то считает это игрой, хотя на самом деле это насилие. Четыре недели спустя, когда месячные так и не начались, я обо всем позаботилась и избавилась он нежеланного сгустка клеток, и с тех пор не оглядывалась, даже не вспоминала…
А я-то думала, что изгнала воспоминание из памяти. На самом же деле – просто глубоко зарыла в надежде, что само умрет. Зарыла там же, где Адама Прайса и вину за свой поступок. Там же, где зарыла мысль: я заслужила насилие, ведь сама поступила так же с Адамом. А вместо того, чтобы признать вину, позволила обвинить невиновного. Он пострадал из-за страха, который я спрятала в самых тайных уголках своего «дома».
Боль вгрызается в живот под поясом платья из ламе; от стыда и ненависти к себе, всегда приходящих с кровью, мне хочется свернуться калачиком и умереть. Это был Мартин, – передаю Берни я. – Мартин, а не Адам похитил мое детство. Я не та Кэти, которой ты меня считала. Она была лишь мечтой.
Затем Берни уходит из моего «дома», и я опять становлюсь собой. Обмен мыслями занял всего несколько секунд, хотя и кажется, что мы с ней стояли на сцене тридцать лет в ожидании этой минуты. Берни поворачивается ко мне. Раскрывает объятия. Зрители до сих пор хлопают. Кажется, этот миг будет длиться вечно.
И наконец сверкает молния. Силуэт во тьме служебного крыла. Адам Прайс, следивший за нами все выступление. Адам Прайс, чей «дом» я видела во времена, когда магия казалась проще арифметики.