Какая наивность, скажете вы. А мне мой план казался вполне осуществимым. Я думала, старые раны остались в прошлом. Нет, так не бывает. Ты винишь себя. Гадаешь, чем же ты вызвала такой поступок. Чувствуешь себя никчемной. Твоя травма смеется над тобой по ночам. Пожирает изнутри, пока не сдастся или сердце, или душа. А то и брак. Если он построен на лжи, пожалуй, оно и к лучшему. Впрочем, мое дело рассказать до конца, а вы решайте сами.
После ухода мистера Дэвиса я совершенно позабыла о Берни. Мы давным-давно не общались; у меня были свои друзья, появились новые интересы. Я все больше времени проводила в школьном театральном кружке, а в шестнадцать мне дали роль Джульетты. Роль Ромео досталась парню из «Сент-Освальда», Мартину Ингрэму. Темные волосы, глубокий взгляд за стеклами очков в металлической оправе, подростковые прыщи. Мне больше нравился парень, которому доверили играть Тибальта. Мартин, с другой стороны, все-таки играл Ромео. Хочешь не хочешь, а будешь много времени проводить вместе. Мы не дружили, хотя еще года три пересекались в общей компании девушек из «Малберри» и парней из «Сент-Освальда». Иногда мы виделись в местном клубе по интересам. Мартин был со мной робок; впрочем, многие парни из «Оззи», как называют их школу, стесняются девушек. Я его едва замечала. Нескладный парень, круглый год одетый в куртку цвета хаки, да еще не по размеру.
Иногда он приходил в «Малберри» на концерт или на дискотеку в конце четверти, но всегда один, без девушки, или брал с собой друга, Лукаса Хемсворта. Лукас играл Тибальта в школьном спектакле, и мы недолго встречались – так, не всерьез. Потом, конечно, снова начали. После университета. А тогда мы были очень молоды. Не хотели себя ограничивать. Перед нами раскинулся весь мир – по крайней мере, так мы думали. Тогда я еще не знала правды. Не понимала, что мужчины, которые просили мой номер, приглашали на свидания, несли мои туфли, когда провожали меня домой вечерами, только притворялись. Мужчины, которые клялись нам в любви. Которые лгали. Которые понимали – никакой мир перед нами не раскинулся. Мир принадлежит им. Мужчинам. И да – не каждый поступал жестоко, но каждый мог поступить.
Из «Живого журнала» Бернадетт Ингрэм (под никнеймом «Б. И. как на духу1»):
Четверг, 7 апреля
Не каждому везет остаться с первой любовью. Мне вот повезло. Я немного по-другому представляла себе нашу жизнь, но мы до сих пор вместе. Так я убеждаю себя по ночам, когда мы лежим в обнимку. Время укрепило наш брак, мы хорошо друг друга знаем. Даже слишком хорошо, поэтому ни к чему мне заглядывать в его «дом».
Мы познакомились в «Пог-Хилл». До Мартина я ни с кем не встречалась. В «Малберри» я была стеснительной и чудаковатой: слишком стеснительной для общения с мальчиками, слишком чудаковатой, чтобы ценить их внимание. Зато в «Пог-Хилл» я начала с чистого листа. Там «Малберри» никого не волновала. Никто не помнил Чокнутую Берни. Остальные девушки делали начесы и носили одежду с цветочными узорами, ну а я создала собственный образ: черные джинсы, «конверсы» и парка цвета хаки, купленная в секонд-хенде. Отличаться от других – так хоть на своих условиях.
Я углубленно изучала английский и литературу, историю, философию. Мартин ходил со мной на английский и литературу. Они с друзьями играли в группе, поэтому Мартин считался крутым, вот я и удивилась, когда он отыскал меня в комнате отдыха и спросил, хочу ли я петь в группе.
– Какой группе? – удивилась я.
Он объяснил – с легкой застенчивостью, которая мне показалась смутно знакомой, – что его группа пишет свои песни, а по вечерам в субботу играет в пабе, и вокалистка помогла бы группе расширить репертуар.
Я молча на него уставилась. Конечно, о группе я знала. И слышала краем уха, что Мартин играет на бас-гитаре. Меня это немного успокоило. Мои ограниченные познания в поп-музыке подсказывали: басистам верить можно, а гитаристы и солисты задаются. Не знаю, правда ли это, но мне хотя бы хватило смелости ему ответить.
– Даже не знаю, умею ли я петь…
– Большинство людей умеют, – заразительно улыбнулся он. Глаза у него были серые, при этом удивительно теплые. Я-то всегда считала, что серые глаза – холодные.