Своды храма заполнил громкий рев, полный ярости. Пантера тяжело упала на кучу щебня, разбрасывая камни во все стороны. Тануро видел, как она поднялась и снова приготовилась к прыжку.
— Ойк!? — закричал Ворон.
— Кошка, — едва выдохнул мальчик и, барахтаясь, вскочил на ноги. Он рассчитывал руками зацепиться за столб, но, забывшись, что рука всего одна, лицом ударился о широкое основание и соскользнул в сторону. Пантера черным сгустком приземлилась рядом, буквально в двух шагах, осыпав волной пыли. Частью сознания Тануро отметил некую неестественность в ее движениях, хвост висел, лапы подгибались, тело сотрясали судороги. Но тут же забыл про это.
С визгом он бросился к людям. Ворон уже бежал навстречу. Позади раздался грохот, Тануро спиной ощутил чье-то присутствие, как снова оказался на полу. Правая нога вспыхнула от боли. Перекатившись на спину, он встретился с бестией лицом к лицу и застыл от ужаса. Неловко прыгнув, она оказалась над ним. Мощные, передние лапы буквально касались ушей мальчика. Раскрылась розовая пасть, обнажив белые клыки, с которых стекала блестящая слюна. Капля жидкости упала на щеку Тануро. На него пахнуло смрадом, тяжёлым звериным запахом, смертью. Мучительной смертью. Он ясно понял, кто перед ним. Прочитал в сочащихся ненавистью глазах.
— Отоно, — прошептал он, страх парализовал мальчика.
Блеск стали молнией мелькнул перед глазами. Пантера дико взвыла, зарычала, забилась в конвульсиях, но сильная рука уже оттаскивала Тануро подальше от этого смертельного вихря. Зверь наконец затих, лапы еще судорожно дергались, клыкастую морду пересекала глубокая рана.
— Ойк, ты жив? — подбежал обеспокоенный Урит.
От пережитого ужаса Тануро не мог вымолвить ни слова и лишь утвердительно закивал головой. Странник медленно разжал кисть, отпуская ворот мальчика.
Вдруг мертвая кошка зашевелилась. Она пыталась подняться, несмотря на разрубленную голову. Пантера пищала, мурлыкала и стонала одновременно, что делало и без того страшную картину еще более ужасающей. Несмотря на трясущиеся конечности, бестия сумела немного приподняться, но все-таки снова рухнула на пол и застыла окончательно. Тануро осознал, что все это время, ни разу не вздохнул.
— Быстрее, надо убираться отсюда! — скомандовал Ворон, — это был дух.
Тануро вскочил на ноги, тело била крупная дрожь. Моментально в его голову пришло решение.
— Давайте сожжём его здесь! — закричал он, — вдруг она снова воскреснет!?
— Ойк! — возмутился Урит, — как ты можешь так говорить! Это же отец!
— Он чуть не убил меня! — Тануро ощущал, как зубы отбивают барабанную дробь во рту.
— Здесь нельзя! — как отрезал сказал странник, — она не воскреснет, раз уже не сделала этого, а дух должен закончить дело и упокоиться в родной земле.
— Какое дело?
— Дойти до дома и принести сыну лекарство. Поживее, уходим отсюда!
Взяв, завернутое в покрывало, тело, они с Уритом направились к выходу. Тануро, прихрамывая, заковылял за ними, бросая косые взгляды на мертвое животное. Нога была в крови, и мальчик подумал, как бы не вышла такая же история как с братом. Голень дергало от боли, но она была терпимой, по крайней мере, идти он мог.
Оказавшись на солнце, они положили тело на круп лошади, которая фыркнула, уши встали торчком, но Урит тут же принялся ее успокаивать, поглаживая морду.
Ворон подошел к Тануро и задрал штанину на ноге мальчика.
— Жить будешь,— коротко бросил он.
— А если кровь не остановится? — Тануро внимательно разглядывал царапины.
— Тогда ты умрешь, — Ворон залез в дорожный мешок, вынул кусок ткани, водой из фляги промыл рану, обработал ткань мазью и сделал мальчику повязку, — но дух и так потратил много сил, сломить волю живого существа непростая задача. Думаю, он не скоро восстановит то, что потерял, но сам факт меня тревожит. Слишком быстро он набирает свое могущество. Видимо, проклятье сильное, или источник, из которого он пьет, слишком велик для простого человека или даже магического существа. Тут замешана рыба покрупнее.
Тануро понимающе кивнул.
— В какую историю ты меня втянул, малец?
Ворон не ждал ответа, а Тануро решил превратиться в простого деревенского увальня. Собственно, таким его, по-видимому, и считают.