Мелодичный звук раздался неподалеку. Лошадь встала, повернула морду, уши дернулись к источнику звука. Слегка сжав ее бока, Ворон направил животное дальше по дороге. Звук разрастался, менял тональность и тембр, затрагивая особые, закрытые, спрятанные глубоко внутри, мысли и чувства. Все то, что он давно похоронил и стремился позабыть. Это была песня. Песня без слов. Она несла в себе столько смысла! Она проникала в самое сердце. Ворон не хотел, чтобы песня заканчивалась. Невольно он слушал ее, оплакивая былое и потерянное прошлое, с надеждой глядя вдаль на новые горизонты, с непоколебимой верой в светлое и благостное завтра.
Он выехал на широкую поляну, где росло дерево Отоно. Различные украшения мерно покачивались на широких ветвях, под которыми сидел мальчик. Сидел и пел. Ворон сразу узнал угловатое тело с одной рукой, буйные темные волосы, острое лицо. Понимание дальнейшего пути ясно предстало перед ним, развилка была пройдена, его будущее определилось.
Тануро открыл глаза. Первой мыслью было, какой чудный сон он только что увидал! События последних дней слились в один неразборчивый клубок и казались частью ускользающего видения. Соломенный потолок словно обрушился на него. Он вскочил с грубой циновки. Все та же одежда, рука одна, тело гудит и бурлит, как закипающий котелок. Ничего не изменилось. Он по-прежнему калека Ойк.
Паника сжала юное сердце. Вопль отчаянья рвался наружу, воздуха не хватало, все вокруг вновь стало убогим, вонючим и жалким. Его тело, лишенное сил, эта грязная лачуга, людская возня, все! Домочадцы еще спали, когда Тануро выскочил наружу и побежал, шлепая босыми ногами по земле. Он твердо решил наплевать на возможные правила и снова попытаться воззвать к отцу.
Дерево тихо поскрипывало ветвями на ветру, рождая мягкий перезвон колокольцев, переплетая его с шелестом бесчисленного количества тряпочек и лент. Чуждое к человеческой суете, оно предавалось своим вековым мыслям, которые текли медленно, как мед по сотам.
— Отец!!! — закричал Тануро, едва подбежав к нему. — Отец, услышь меня! Почему ты меня избегаешь!? Разве я не отработал наказание!?
Дерево оставалось безучастным к его мольбам. Отоно не явился в сияющем пламени света, сотрясая землю своей нерушимой мощью.
— О-т-е-ц!!! — закричал мальчик, — отец, прошу тебя!
Поскальзываясь на табличках, Тануро приблизился к широкому стволу.
— Отоно! — единственной рукой он ударил по старой, грубой коре. — Исиин! Дядя! Кто-нибудь!
Мир продолжал жить своей жизнью, лишь стайка птиц, потревоженная криками, вспорхнула с дерева.
Тануро ощутил на щеках влагу, теплую влагу, вытекающую из уголков глаз. Он сполз на землю и, прислонившись спиной к дереву, заплакал. Его никто не слышал. Может, про него забыли? Или он все-таки что-то сделал не так? Вспомнив про духа, он еще раз окинул взглядом округу. Дух исчез. Но тогда почему он все еще Ойк? Тануро повторял свой вопрос вновь и вновь. Постепенно вопрос растворился и пропал. Исчезли все мысли. Осталась только безнадежная пустота и разочарование.
Первое слово вспыхнуло само по себе, за ним второе, а дальше песня полилась как река. Зародившись где-то в груди, голос набирал силу, звуки рождались один за другим. Песня, сначала тихая и робкая, разрасталась во всю мощь детских легких, вибрировала и растекалась по округе. Тануро пел об одиночестве, пел об отчаяньи и надежде, хрупкой как яркие искорки, чья жизнь лишь мгновение, пел об отваге и решимости, о любви и простом счастье. Песня не имела слов, она лилась звуками, меняя тембр, тон, переходя в рокот или скатываясь в тонкий едва различимый гул, а потом снова набирала силу и опадала, как волны на берегу. Песня закончилась. Тануро сидел и смотрел вдаль. Его разум очистился от тревог, стремлений и переживаний. Он был пуст как кувшин. Тело продолжало гудеть и вибрировать, хотя с каждым днем он чувствовал это все меньше, привыкая к новому состоянию. Он понял, что, возможно, все не так плохо, ведь есть и хорошие стороны. Надо просто отпустить свои желания и наслаждаться этой жизнью, наслаждаться каждым днем, а в конце пути, он все равно обретет то, что потерял. Так стоит ли сейчас сокрушаться?