— Хорошая песня, малец, — голос заставил его вздрогнуть.
Ворон сидел на пегом жеребце, и смотрел на него. Странное понимание возникло между ними. Словно на миг, каждый оказался в душе другого и понял его чувства. Тануро ощутил смятение, изумление, затаенную печаль и тихую грусть. Они смотрели друг на друга, ни о чем не говоря, слов не требовалось, это могло лишь все испортить, разрушить хрупкое понимание двух таких разных существ.
— Поехали со мной, малец? — нарушил молчание человек.
— Куда?
— Куда глаза глядят. Ты, кажется, хотел научиться паре приемов? У тебя появилась возможность. Не знаю, зачем я это делаю, но спрашиваю один раз.
Перед внутренним взором Тануро пронеслась вся его будущая жизнь, работы в поле от рассвета до заката, стирка белья, уборка, мелкие радости и гнетущее разочарование. И в то же время целый мир, полный новых эмоций, прекрасных и таинственных мест, приключения и навыки, которыми он может овладеть.
— Мне нужно попрощаться с родными, — не раздумывая долго, ответил он.
— Даю тебе время до полудня, если ты не вернешься, я уеду.
— Я вернусь!
Тануро вскочил и побежал домой. Перепрыгивая через коряги и сухие пучки травы, он несся, задыхаясь от скорости, от ветра, который бил в лицо, стараясь не думать ни о чем, проживая все в моменте, отпустив мысли и былые надежды. Сам стал ветром, как его брат Ивоори. Вдруг к нему пришло понимание что он может снова петь. Эта способность вернулась к нему. Юный бог рассмеялся от восторга.
Боковым зрением мелькнуло желтое пятно, Тануро пробежал мимо и вдруг остановился. В этом пятне он узнал нечто знакомое, старое, принадлежавшее другому миру. В кустах, запутавшись в листве и ветвях, висела шапка. Желтая как солнце, с двумя длинными лентами и белой полосой посередине. Тануро стоял и смотрел на нее. Осторожно, словно боясь, что она исчезнет, он протянул руку и снял ее с куста. Его шапку. Шапку бога Тануро.
Как будто прошла целая вечность, а всего-то несколько дней назад Ивоори своим дыханием сорвал шапку, отчего та улетела вдаль. Тогда он даже и не думал о потере, мигом забыв о ней. Но сейчас, держа ее в руках, он ощутил, какую ценность представляет для него эта вещь. Шапка стала единственным, что связывало его с тем, кем он был на самом деле. Он медленно надел ее на голову и, привычно затянув подвязки, почувствовал себя намного лучше. В шапке что-то было. Маленький предмет, по ощущениям похожий на камешек, ткнул его в голову. Тануро снял ее, видимо запуталась веточка или шишка, подумал он и встряхнул. С тонким звоном предмет упал на землю. Это был колокольчик. Серебристый, слегка сплющенный как орешек, он сиротливо лежал в траве.
Волна чувств накрыла Тануро, он вспомнил медные длинные волосы и тысячи колокольцев-собратьев этого одиночки, мелодично поющих в унисон вместе с ним. Присев на колени, он сунул шапку под мышку и, осторожно подняв колокольчик, бережно зажал его в кулаке. По-прежнему, ему не хватало одной руки, но теперь, видимо, придется привыкать. Снова водрузив шапку, Тануро, довольный, помчался в деревню. Находка стала знаком, говорившим о том, что отчаиваться не нужно, по всей очевидности за ним присматривают.
Тануро влетел в дом словно вихрь. Лила уже копошилась у очага, Ири все еще спала, Урит, видимо, был еще на поляне.
— Куда ты ходил? — спросила женщина, вытирая о подол запачканные в саже руки.
— Я пришел попрощаться, — ответил Тануро, игнорируя вопрос.
Лила смотрела на него красными от усталости глазами. Он видел, как в ней борются различные эмоции, от гнева до слез, он буквально ощущал их. Видел немой вопрос во взгляде, видел затаенную боль и испуг.
— Почему? — вымолвила она.
— Потому что так надо, и ты сама это знаешь. Еще с того момента когда я пришел в себя. Проснулся в этом теле.
— Садись за стол.
— Но мне надо идти!
— Садись, поешь, я пока соберу тебя в дорогу, ты уйдешь в одной рубашке?
Тануро слегка удивился, но выполнил ее просьбу. Женщина поставила перед ним миску с лепешками, кашей и налила горячий чай.
— Ты думаешь, я не поняла? — она села рядом. — Когда, после смерти, ты вдруг очнулся, я думала боги сжалились над нами, проявили милость и мой сынок снова жив-здоров. Я была рада, я не замечала отличий, главное, что ты дышал и улыбался.
Женщина отпила чай и на мгновение замолчала, видимо, вспоминая сына.
— После того, как Ойк лишился части руки, он стал замкнут, его била дрожь, взгляд потух. Редко с кем заговаривал, да и говорил-то он с трудом. И вдруг все переменилось. Я, было, обрадовалась, но материнское чутье подсказывало, что это не мой сын. Как ты смотришь на нас, как говоришь. Да и без чутья, вы слишком разные. Потом Ири мне рассказала, я, конечно, ей не поверила, но это подтвердило то, что чувствовало сердце. Я до сих пор не могу поверить в то, что происходит. Смерть Кулы, смерть… Ойка. Вот, сидит мой сынок, как же он умер? Ведь вот он! Я, наверное, схожу с ума, как мне это пережить?