— Оооойк, — выло существо, грозясь раздавить его, прижимая лицо к своей сотрясающейся груди, — мальчик мооой, боги милостивые, богииии.
Ему потребовалось немного времени, чтобы опознать в этом существе женщину. Из-за рта у нее пахло чесноком, а кислый пот окутывал одурманивающей волной.
— Отпусти меня, — пискнул Тануро, пытаясь оттолкнуть сумасшедшую, но сил хватало лишь на то, чтобы едва отпрянуть в сторону.
— Мальчик! Сынок! — рыдала она, пачкая теплой влагой его лицо. В следующий миг он освободился от объятий, но только для того, чтобы сухие губы зацеловали его.
— Где я? — здоровой рукой он отстранил ее. — Скажи, где я!? Ты слышишь меня!?
Красные, воспалённые глаза на худом изможденном лице смотрели на него с неподдельной любовью.
— Ойк, ты дома, сынок.
— Дома? — что-то внутри него сжалось в нехорошем предчувствии, по коже словно пробежали маленькие букашки.
— Дома, дома, — не унималась она, седые волосы спутались и торчали в разные стороны, — ты разве не помнишь? Не помнишь, что ты болел? И потом…потом…мы думали…
Ей стало тяжело говорить, проглотив рвущиеся рыдания, она снова прижала Тануро к себе.
— Хватит! Отпусти меня! — писклявый голос перешел в фальцет.
— Но почему, сынок? — она с удивлением уставилась на него.
— Он повредился головой, мама? – спросила девочка, притаившаяся за спиной женщины.
— Я … — Тануро хотел сказать, что он бог и простой смертной нужно немедленно отпустить его и повиноваться воле высшего, но слова застряли в горле.
— Ты не помнишь нас? — женщина заботливо убрала его волосы со лба.
— Я брлбрл, — он предпринял очередную попытку, но язык странным образом заплетался, — я брлбрл!
— А меня ты помнишь, Ойк? — спросила чумазая девочка, — я твоя сестричка Ири.
— Проклятье! — Тануро попытался придать голосу уверенности, и воззвал к своим силам. Ему ответила пустота. Точнее, ничего не ответило. Там, где раньше хранился неисчерпаемый источник, его божественная суть, зияла дыра, он пропал. Предчувствие, терзавшее разум, обретало смысл.
— Кто этот человек? — обрубком руки Тануро указал на истерзанную жертву неудавшейся шутки.
Женщина посмотрела в угол и тут же повернула лицо назад, словно боясь, что он растает.
— Там никого нет, сынок.
— Там никого нет, Ойк, — как попугай повторила девочка, которую звали Ири.
— Я … твой… сын? — тихо спросил ее Тануро, начиная понимать в какую историю его отправил Исиин.
— Конечно, — женщина шмыгнула носом и снова прижала его к себе.
— Я брлбрл, — попытавшись сказать: «Тануро», он проверил одну догадку, а дух его жертвы, а это безусловно был дух, раз его никто не видел, подтвердил другую. Ответ на третий вопрос, напрашивался сам собой. «Я в теле уродливого, сломанного, слабого и беззащитного мальчишки. У меня нет божественной силы. Никто и никогда не сможет узнать, кто я». Мир вокруг завертелся, звуки стали гаснуть, к горлу подступил ком, и Тануро потерял сознание. Впервые за всю свою божественную жизнь.
Пение птиц и мягкий солнечный свет, лившийся сквозь маленькое окошко, затянутое мутной пленкой, разбудил Тануро. Он открыл глаза и уставился в соломенный потолок. Парочка мух, затеяв брачный танец, или играя в странную, понятную только им игру, жужжа, описывали круги над его головой. Наблюдая за мухами, он слушал свое новое тело.
Гудение и вибрация, первым делом встретившие бога на пороге новой жизни, было движением жизненных соков, перемещающихся в маленьком теле. В груди непрерывно стучало сердце, а ребра словно кузнечные меха, неспешно двигались в разные стороны: тело дышало. Он лежал и впитывал незнакомые ощущения. Так странно быть человеком. Как будто ходячий муравейник.
Вспомнив о призраке, Тануро посмотрел в угол. Мужчина по-прежнему сидел там, не меняя позы, и смотрел на него уцелевшим глазом, в котором читалось обвинение.
— Я не специально! — тоненький мальчишеский голосок неприятно резанул слух.
Отвернувшись от духа, Тануро откинул покрывало и стал рассматривать свое тело. Отвращение боролось в нем с любопытством. Дневной свет, пусть и слегка замутненный, позволял увидеть больше деталей. Золотистая, покрытая загаром кожа. Ножки болезненно худые заканчивались несоразмерно большими стопами, коленки две большие шишки, узкий юношеский таз, впалый живот и торчащие ребра. Левая рука как прутик, заканчивалась широкой, мозолистой ладошкой, правая наполовину отсутствовала. Он пошевелил плечом. Совершенно бесполезный обрубок. Ощупав лицо, Тануро определил большой острый нос, впалые скулы, уши как лопухи, и шапка черных вьющихся волос. На этот раз новое тело было вымыто, а тряпка, укрывающая его, заменена на относительно чистую. Но запахи остались, запахи сырости, гниения, дыма очага.