Плащ покойного монарха был разделен на девятнадцать частей и на каждой вышили девиз. Они поклялись до конца своих дней оберегать принца крови, будущего короля, и держали эту клятву вот уже много лет, сохранив в тайне все, что случилось той роковой ночью.
Заговорщиков оказалось не так много. Они слишком рассчитывали на поддержку гвардейцев и помощь магов. Однако ни то, ни другое им не помогло. Едва заговор потерпел фиаско, регент и преданные ему девятнадцать тут же принялись действовать, прокатив по стране череду допросов, пыток и казней. Тогда, вдоль дорог, встречались те, кто не успел унести ноги достаточно далеко за границу. Их конечности, данные тварям живым на случай спасения собственной шкуры, ничем не способные помочь своим владельцам безжизненно болтались у свисавших с придорожных деревьев тел, которыми, после учиненной экзекуции феларских палачей, брезговали даже вороны. У Клода в его доме за городом даже имелась картина на эту тему, нарисованная одним не обделенным талантом художником из гильдии магов.
Наконец пришел черед магов. Они и «девятнадцать» в два ряда стояли друг напротив друга у порога дома совета гильдии в Шаргарде. Шпаги были извлечены из ножен, на клинках играло утреннее солнце, робко поднимавшееся над зданием городской ратуши. В утренней тишине с большими перерывами слышаться фразы, бросаемые то с одной, то с другой стороны. Каждая взвешена подобно крошечному самородку на аптекарских весах, чтобы разговор не пошел как в пословице, и молчание не оттеснило силу слова на позиции серебра к себе как к золоту.
Девятнадцать хотели знать, кто из магов злоумышлял против короля и просили добровольно выдать зачинщиков. Только круглый дурак мог поверить в уверения чародеев, что ренегаты скрылись и было-то их не больше двух-трех.
Рэйтц тогда уверял, что, возможно, дворяне поспешили с выводами, ведь в той суматохе и ночной неразберихе могло показаться все что угодно. Если бы магов оказалось больше пяти-шести и хотя бы средних знаний, то, с отсутствием таковых на стороне верных короне, исход боя был бы предрешен.
Клод понимал, что в словах чародея имелся смысл, к тому же подкрепленный знаниями, ведь тот собирался в скором времени защищать титул архимага. Однако так просто утреннее «стояние на грани» не могло окончиться. Нужно было так оскалить зубы, чтобы гильдия вела себя гораздо осторожней в делах государственных, коль скоро почивший король не отстранил магов от светской власти, как поступил в свое время с церковью. И тогда Клод сумел достойно поговорить с Рэйтцом и выяснить, что причиной появления ренегатов, готовых попрать законы гильдии и вступить на сторону заговорщиков, явился внутренний конфликт. Таким образом, было принято главное правило для магов Шаргарда: «Все что происходит в их гильдии, остается и решается в гильдии».
По окончании переговоров Клоду преподнесли ту самую картину. На холсте в правом углу щерилось лицо мертвеца с ободранной и обожженной кожей, повешенного на суку старого, умирающего от болезней дерева; мимо шла дорога, обрамленная по сторонам опавшей гниющей листвой поздней осени; солнце ярко светило, оставляя в тени веток труп и обращая свой лучезарный взгляд на дорогу, ведущую к замку впереди, меж пустынных и безлюдных полей… «Молчаливая кара» - гласила каллиграфическая подпись красными чернилами.
Все верно. Тогда они не тратили слов впустую.
Клод усмехнулся сам себе, кутаясь в плащ и наблюдая, как к тюрьме подъехал экипаж и из него вышла женщина под вуалью, торопливо направившись к воротам. Оставалось от всего сердца пожелать твердости духа начальнику тюрьмы. Клод не считал, что жестоко поступил, выбрав его для такой роли, хотя и знал о том давнем любовной интрижке, в которой оказались волшебница, «ловец удачи» и цепной пес феларского правосудия. Вернее, последний считал все происходящее до сих пор уместным, хотя давным-давно остался в любовном треугольнике один. Но старина Рене был куда сговорчивее, чем его прежний помощник.