Она ушла, громко хлопнув дверью. Рене знал, что она в отчаянии, но не понимал истинной причины. Откуда ему было знать? И вся его ярость, что обуяла теперь, направила свои острые зубы на полукровку, который спал в своей камере двумя этажами ниже.
Как же, должно быть, она его любит!
– Проклятье!!! - начальник тюрьмы бросил в камин бутылку вина, которую берег для особого случая.
Полыхнуло пламя и в его отсветах гримаса злобы исказила лицо старого вояки. Глаза не моргая смотрели за бешеной пляской огня, которая отдавалась в сердце. Он не подарил ей ничего кроме отчаяния этой ночью, из всего того, что готов был бросить к ее ногам! Даже собственную жизнь!
– Я убью его! Клянусь всеми чертями ада, один из нас должен умереть!
– Рене! - одернул его голос, от которого дрожь пробежала по телу, в мгновение ока остудив весь пыл.
Начальнику тюрьмы показалось, что даже пламя в камине утихомирилось от этого холодного и жуткого окрика. Он сделал над собой усилие и повернулся.
Клод стоял у двери. У этого человека вместо лица наверное была железная маска, сделанная настолько искусно, что невозможно отличить от живой плоти. Чем чаще видел его Рене, тем больше в этом убеждался.
– Не вздумайте сделать глупость, сударь! - сверкнул глазами Клод, - Здесь интересы государства, и ваши личные должны посторониться!
– Отдайте мне его жизнь, молю вас!
– Не сейчас, позже. Я дам вам знать, когда придет время. А, покамест, остерегитесь! С головы этого «ловца удачи» не должен упасть ни один волос. Думаете мне доставляет удовольствие носится с этим полукровкой, как курице с яйцом? Но, к сожалению, такое «яйцо» в задуманном плане у нас одно, и так уж вышло, что это именно он.
Рене нашел в себе силы не разглядывать стену, а посмотреть Клоду в глаза, чтобы хотя бы так выказать свое мнение. Странно, лицо этого человека из канцелярии впервые смягчилось.
– Я смотрю, у тебя стаканы пустуют? - сказал тот же властный голос, - Сегодня все еще продолжаются празднества. Негоже нарезаться в одиночестве.
Клод сел за стол и поставил бутыль отличного сильванийского вина, достав ее из-под плаща, и жестом пригласил Рене присоединиться. Начальник стражи повиновался, хоть и был удивлен до глубины души. Он не знал, почему возникло это предложение и даже не подозревал, что впервые сидит за одним столом с тем, чья могущественная рука вырвала его из пучины пьянства и водворила сюда.
При всей своей жесткости, которая запечатлелась с левой стороны груди знаком девятнадцати, Клод оставался человеком. Наверное оттого, что с правой стороны на груди он всегда носил одну тайну. Свою и только свою. Поэтому он остался с Рене этим вечером, потому что в его поместье за городом теперь обитали только слуги, а память о самом дорогом согревала в тяжелые времена тем конвертом под камзолом, давая тепло, которым он мог с кем-то исподтишка поделиться. В нем было письмо из нескольких строк и засушенные лепестки роз, которые так любила его супруга и выращивала их в небольшом садике. Она всегда ждала, все понимала и верила в его дело. Он даже продолжал писать ей письма, а слуги со вздохом складывали послания в пыльные стопки на письменном столе в ее комнате. С недавних пор на них стало некому отвечать. Но садовник прикладывал все силы, чтобы к праздникам в конверте на столе Клода в канцелярии, как прежде, оказались свежие лепестки того самого сорта, что вывела супруга.
Эйлт ввалился в двери трактира с заднего двора под утро. Усталый и злой он распугал поднявшихся спозаранку поварят, которые кашеварили на кухне и, растолкав их в стороны, прошел в общую залу, завалился на скамью у печи по соседству с двумя гномами, спавшими уткнувшись носами в сложенные на столе руки, и тут же захрапел.
Жена трактирщика попыталась добудиться его и сопроводить в комнаты. Уперев руки в бока, низкорослая истанийка тормошила полукровку, пропуская мимо ушей его скверную брань, охаживая для верности мокрой тряпкой.
– Где же это, я вас спрашиваю, видано?! Не заплатил ни гроша, а таки повалился и храпит, сволочь! У нас тут не воровской вертеп! - возопила женщина-халфлинг, когда полукровка отпихнул ее ногой и повернулся носом к стене, пробурчав, чтобы она убиралась ко всем чертям, которых приписал ей в родню.
– Да оставь ты его, - крикнул от стойки трактирщик, поглаживая недавно разбитый нос.
– Ополоумел? Старый ты черт! Вот эти два угрюмых хрена спят за столом, так пусть - за комнаты заплатили. Только пиво вчерашнее, видать, не пустило на лестницу. Что страже скажем? У нас и так за дверьми под навесом эти охотники на драконов дрыхнут вповалку, как свора бродячих собак. И который день так ночуют!