— Врёшь! — выпучил глаза Никита, рот его сам собой приоткрылся. — Как же без лошадей-то? На бесовской силе, что ль?
— Не бубни, дурень, — грубо осадил его Мирон. — Потом свои россказни выспросишь. Нам к воеводе надо поспешать.
Они шли через город, и Алексей жадно впитывал каждую деталь. Псков 1581 года был совсем не похож на тот город, который он знал. Но в то же время что-то неуловимо знакомое было в изгибах улиц, в расположении храмов, в самом воздухе с привкусом полыни и речной свежести.
Люди расступались перед острожной стражей. Иные с любопытством разглядывали странного человека в необычной одежде, другие отводили взгляд и крестились. Стайка ребятишек увязалась было за процессией, но Иван прикрикнул на них, и они отстали, впрочем, продолжая глазеть издали.
Алексей в свою очередь с жадным любопытством впитывал открывшийся ему мир: женщины с коромыслами, идущие от реки; калачник, предлагающий свежую выпечку, пахнущую мёдом и корицей; пёстро одетый скоморох с балалайкой, окружённый толпой зевак; тяжело гружённые возы с сеном, протискивающиеся по узкой улочке; монах в чёрной рясе, степенно идущий в сторону монастыря...
Но повсюду чувствовалось и напряжение надвигающейся беды. Чем ближе они подходили к центру города, тем больше замечал Алексей признаки военного времени: часовые на стенах, телеги с припасами, спешащие по делам служивые люди. Дружинники в кольчугах проверяли укрепления, купцы спешно заколачивали лавки, горожане переносили домашний скарб в Кром, где можно было укрыться в случае прорыва обороны. Город готовился к осаде.
— Когда Баторий подступит к граду? — спросил он у Мирона.
— А ты не ведаешь? — поднял кустистую бровь Мирон. — Ты ж из грядущего.
— Я знаю, что это было в августе 1581 года, — ответил Алексей. — Но не помню точную дату.
— Лазутчики доносят, что к Острову подходит, — мрачно молвил Мирон. Глаза его, запавшие от бессонных ночей, смотрели куда-то вдаль, словно уже видели надвигающуюся беду. — Идёт силой огромной.
Он тяжело вздохнул, думая о тяжестях будущей осады.
— А там уж, как Бог даст, — перекрестился он истовым движением, и чуть слышно зашептал молитву. — Господи Иисусе, Сыне Божий, помилуй нас грешных...
Они миновали ещё несколько улиц и вышли на большую площадь перед Кромом. Здесь царило оживление: ратники сновали туда-сюда, во дворе разгружали телеги с продовольствием, кузнецы чинили оружие.
— Ну вот, прибыли, — сказал Мирон, указывая на массивное каменное здание внутри крепостных стен. — Здесь воевода наш, князь Иван Петрович Шуйский, восседает. Да зри у меня, — он внезапно схватил Алексея за плечо жёсткой, мозолистой рукой, — правду сказывай. Князь шуток не любит. Коли обман учует — не сносить тебе головы.
— Я не собираюсь лукавить, — серьёзно ответил Алексей. Страх, который он испытывал поначалу, постепенно отступал, сменяясь странным чувством... предназначения? Словно всё, что происходило с ним, было неспроста.
Воеводские палаты были просторны и сумрачны. Узкие окна, забранные слюдой, пропускали немного света, и в помещении горели многочисленные свечи и лампады. Пахло воском, ладаном и чем-то ещё, неуловимым — может быть, самой историей.
Стены украшали потемневшие от времени иконы в серебряных окладах, оружие и знамёна, вдоль них стояли массивные деревянные скамьи. В центре зала находился большой стол, за которым сидели несколько человек, склонившихся над какими-то бумагами.
— Мирон Степанович к воеводе, — объявил Мирон стоявшему у входа бородатому стрельцу с бердышом.
— Обожди малость, — кивнул тот. — Совет военный идёт.
Они встали у стены, ожидая. Алексей с интересом рассматривал людей за столом. В центре сидел, очевидно, сам воевода — крупный мужчина средних лет с властным лицом и окладистой тёмной бородой, в богатом кафтане тёмно-синего цвета с серебряным шитьём. Рядом с ним — несколько бояр и воинов, судя по одежде.
— Рати Баториевы уже под Островом, — говорил воевода, водя пальцем по какой-то карте, начертанной на куске пергамента. — Град долго не продержится. Как падёт Остров, так и к нам двинутся. Что у нас с запасами, Афанасий?
— Муки на два месяца хватит, воевода, — ответил пожилой боярин с длинной седой бородой, разделённой надвое. — Соли, мяса солёного тоже в достатке. С водой может быть труднее — колодцы не все чищены.