— Хитёр ты, — улыбнулся старец, теребя браду. — Это хорошо. Хитрость в наше время не грех, когда она во благо.
— И ещё, — добавил отец Варсонофий, — храни эту денгу. — Он достал из своего кармана монету с изображением Батория и протянул Алексею. — Если пророчество верно, она поможет тебе воротиться домой, когда придёт время.
Алексей принял монету. В тусклом свете келейной лампады серебро тускло блеснуло. Он ощутил странное тепло, исходящее от металла, будто монета была живым существом. Профиль Стефана Батория, выбитый на ней, казалось, смотрел на него с насмешкой.
— Благодарствую, — искренне сказал он.
— Не стоит благодарности, — ободряюще улыбнулся священник с теплотой в очах. — Лучше обрати свое сердце к молитве. Впереди нас ждут дни, полные испытаний. И должен тебе поведать, — он понизил глас до доверительного шёпота, — перед твоим необычайным появлением многие в Пскове были свидетелями чуда: лучезарный столп, подобный языку небесного пламени, протянулся от земли до самых звёзд. Зародившись у древних стен Печерской обители, это сияние пересекло воды Великой возле Мирожского монастыря и устремилось к граду.
— Я что-то об этом слыхал, — неуверенно отозвался Алексей, перебирая в памяти обрывки исторических сведений. В сознании всплыла странная деталь — кажется, даже в дневнике королевского писца Стефана Батория, ксендза Станислава Пиотровского, была запись об этом явлении: «В минувшие ночи небеса являли необъяснимые знаки — словно бы столпы света, представлявшие образы двух сражающихся ратей и некое подобие креста. Впрочем, не стоит видеть в этом чудо — скорее, игра природы, испарения...»
— Самое удивительное, — торжественно и благоговейно продолжил отец Варсонофий, скрестив руки на груди, — что старец Дорофей узрел в этом сиянии саму Пречистую Деву.
— Неужели? — Алексей не смог скрыть изумления.
— Воистину так! — глаза священника загорелись священным огнём. — И явилась Она не одна. Под левую руку Её поддерживал преподобный Антоний, основатель киевских пещер, а под правую — преподобномученик Корнилий, настоятель Печерской обители.
Отец Варсонофий перевел дыхание, истово перекрестился и продолжил рассказ с новым воодушевлением:
— Затем Богоматерь призвала к себе святых, чьи мощи покоятся в Троицком соборе. В то же мгновение перед Ней предстали избранники Божии — благоверные князья Василий Киевский, Гавриил и Тимофей Псковские, а позади них явились блаженный Николай и преподобные Евфросин и Савва. Все они в глубоком почтении склонились перед Царицей Небесной.
Священник замолчал на мгновение, словно вновь переживая видение, и когда заговорил снова, голос его дрогнул:
— Обратив взор на наш многострадальный город, Пресвятая произнесла с болью: «О народ, погрязший в беззаконии! Вы прогневали Сына Моего и Бога, осквернили этот древний град своими прегрешениями. Теперь пришло к вам время скорби и великих испытаний, но вы всё еще не познали ни Господа, ни Заступницу вашу».
Отец Варсонофий выдержал паузу, глаза его увлажнились, прежде чем продолжить:
— Святые, видя справедливый гнев Богородицы, пали ниц перед Ней, взывая с мольбой: «О Владычица мира! Да, есть на псковичах вина и грех, но не отвращай лика Своего, не гневайся на них сверх меры! Умоли Сына Твоего и Бога нашего смилостивиться над городом сим и людьми, во грехе живущими!»
Глаза священника светились внутренним светом, когда он приблизился к кульминации своего повествования:
— И тогда Пречистая обратила свой взор на старца Дорофея, единственного среди живых, удостоенного лицезреть это божественное явление. Она повелела ему: «Ступай к воеводам, к игумену Печерскому и в собор Святой Троицы. Передай им Мою волю: пусть вознесут непрестанные молитвы Господу, пусть принесут древний Печерский образ и святую хоругвь на градскую стену, где Я ныне пребываю. Пусть установят здесь орудие, а второе ниже, и направят их на королевский стан и влево за шатры предводителей. Скажи людям, чтобы оплакивали свои прегрешения и с сокрушенным сердцем молили Всемилостивого Бога о прощении. Я же буду ходатайствовать перед Сыном Моим и Богом о милости к вам».
Закончив свой рассказ, отец Варсонофий долго молчал, погружённый в молитвенное созерцание. Алексей тоже молчал, потрясённый услышанным. История, которую рассказал священник, была удивительной смесью глубокой веры и народных суеверий. И всё же в ней было что-то, что задело его сердце — может быть, та искренность и глубина убеждений, с которыми говорил отец Варсонофий.