— Веруешь ли ты в это чудо, сын мой? — наконец спросил священник, внимательно глядя на Алексея.
— Я... — Алексей запнулся, не зная, что ответить. Он был далёк от церкви в своей жизни, и все эти видения казались ему скорее сказанием, чем реальностью. И всё же... — Я верую, что вы веруете в это, отче. И что старец Дорофей верует. А большего, пожалуй, и не требуется.
Отец Варсонофий удовлетворённо кивнул.
— Мудрый ответ, — сказал он. — Вера — дело личное. И всё же, в час испытаний она может стать тем, что спасёт не токмо душу, но и живот.
Алексей задумался. Если он действительно застрял здесь на неопределённый срок, ему предстоит жить среди людей, для которых вера была не просто традицией, а основой мировоззрения. Возможно, стоит хотя бы попытаться понять эту сторону их жизни?
После этой долгой, душевной беседы Алексея проводили обратно к воеводе. Снаружи уже начинало темнеть, и улицы города постепенно пустели. Лишь кое-где в окнах домов загорался тёплый свет лучин и свечей. Вдалеке слышался звон колоколов, призывающих к вечерней службе.
В воеводских палатах стало ещё сумрачнее. Слуги зажгли дополнительные свечи, и их пламя отбрасывало причудливые тени на каменные стены. Длинный стол был уже освобождён от карт и планов, теперь на нём стояли кубки и блюда с едой — видимо, князь Шуйский как раз собирался ужинать.
Воевода сидел во главе стола, задумчиво поглаживая бороду. При виде Алексея он выпрямился.
— Ну что, поговорил со святым отцом? — спросил он, отложив в сторону кусок хлеба.
— Воистину, воевода, — смиренно кивнул тот, потупив глаза в пол.
— И что он поведал о тебе?
— Мы говорили о явлении Богородицы, — ответил Алексей. — Он сказал, что поговорит с вами сам.
— Уже, — хмыкнул воевода. — Глаголет, ты не опасен и можешь быть полезен. Даже про какое-то пророчество помянул.
Алексей промолчал, не зная, стоит ли развивать эту тему. Воевода задумчиво постукивал пальцами по столу, изучая его лицо.
— Ладно, — воевода отложил бумаги и внимательно посмотрел на него. — Решил я так: останешься в граде. Под надзором, конечно. Будешь жить у Михея-кузнеца, он вдовец, места у него много. А пока разберёмся, кто ты на самом деле и зачем здесь, будешь помогать Силантию, нашему лекарю. Глаголешь, ведаешь, как раны врачевать лучше наших лекарей? Вот и проверим.
— Благодарствую, воевода, — почтительно склонил голову Алексей, как видел это у других.
— Не благодари раньше времени, — сурово сказал князь Шуйский. — Я тебе пока не доверяю. Но если воистину поможешь граду — будешь вознаграждён. А если что не так — на вратах твоя глава будет красоваться, уразумел?
— Уразумел, государь, — покорно кивнул Алексей, чувствуя, как спину обдало ледяным ознобом.
— И вот ещё что, — добавил воевода. — Отец Варсонофий предложил, чтобы ты представлялся заезжим торговцем из дальних земель. Так и будем говорить. А то, что ранее утверждал, будто бы о грядущем ведаешь, это было бесовское наваждение от болезни квасной. Одежду тебе справим из наших одёжных запасов, чтобы не выделялся. А эти твои вещицы, — он кивнул на смартфон и бумажник, — я пока у себя сохраню. Опасаюсь я этих диковин.
— Как изволите, — согласился Алексей. Он понимал, что выбора у него особо нет.
— Ну, ступай с Богом, — воевода махнул дланью. — Мирон тебя проводит к Михею. А завтра с утра — к лекарю Силантию. Он уже оповещён.
— Ну, ступай с Богом, — воевода махнул рукой. — Мирон тебя проводит к Михею. А завтра с утра — к лекарю Силантию. Он уже оповещён.
Алексей низко поклонился, как это делали другие в присутствии воеводы, и вышел вслед за Мироном. Его голова кипела от мыслей и впечатлений. Он всё ещё не до конца верил в происходящее, но приходилось принимать новую реальность.
«Лена, Дарина, Василиса, — думал он, шагая по улицам ночного средневекового Пскова под звёздным небом, необычайно ярким без электрического освещения. — Я обязательно вернусь к вам. Но, похоже, сначала мне придётся пережить осаду».
Дом Михея-кузнеца находился недалеко от городской стены, в Кузнечной слободе, в районе, где жили в основном ремесленники. Это был добротный деревянный сруб с крытым двором, кузницей и небольшим огородцем, где в сумраке угадывались силуэты яблонь.