— Во дворе рукомойник есть, — продолжал Михей. — А после трапезы я тебя к Силантию отведу, как воевода велел.
Натянув непривычную одежду — нижняя рубаха оказалась неожиданно мягкой, но зипун немилосердно кусался, словно был соткан из колючей проволоки — Алексей спустился вниз. Оказавшись во дворе, он огляделся с любопытством. Двор был просторным, вымощенным крупным булыжником, с колодцем посередине. У забора высилась поленница, аккуратно сложенная до самой крыши. Рядом с домом стояла крытая навесом кузница, откуда доносился звон молота по наковальне — видно, подмастерье Михея уже вовсю работал.
В дальнем углу двора он нашёл умывальню — простой деревянный короб с черпаком, приспособленным на цепи, над которым нужно было мыться, поливая себя из ковша. Вода была ледяной, и Алексей, привыкший к теплой воде из крана, с трудом заставил себя ополоснуть лицо и шею.
Вернувшись в дом, он застал Михея уже за столом. В большой горнице, служившей и кухней, и столовой, царил полумрак — свет проникал лишь через небольшие оконца, затянутые бычьим пузырем. В печи потрескивали дрова, распространяя приятное тепло. Запах свежеиспеченного хлеба заставил желудок Алексея жалобно заурчать.
На грубо сколоченном, но добротном столе стояли две миски с дымящейся кашей, кувшин с квасом и краюха черного хлеба, еще хранящая тепло печи.
Завтрак состоял из гречневой каши с кусочком масла, плавающим в углублении посередине, и крепкого, кислого чёрного хлеба. Михей ел быстро, работая ложкой словно заправский весельщик веслом, почти не глядя в миску, явно привыкший ценить время. Алексей старался не отставать, хотя грубая деревянная ложка была неимоверно неудобной по сравнению с привычными столовыми приборами.
— Ну, что, — сказал Михей, вытирая бороду тыльной стороной ладони, — на улицу-то не выхаживал еще? Видел, что там деется?
— Нет пока, — покачал головой Алексей.
— Народ в град валом валит, — кузнец говорил с явным волнением, оглядываясь на окно, словно мог через него увидеть происходящее снаружи. — Из окрестных весей, с посадов, отовсюду. Кто с пожитком, кто с детишками малыми. Баторий уже близко, все от напасти бегут.
— В граде всем прокорм и кров сыщется? — спросил Алексей, вспоминая, что читал о перенаселённости осаждённых городов.
— Стеснение будет, — признал Михей, почесывая бороду. — Но воевода указ дал всех принимать. Всё лучше, чем ляхам в руки попасть. — Он с громким стуком отодвинул пустую миску и поднялся. — Ну, пойдём, град тебе покажу, а потом к Силантию отведу.
Когда они вышли на улицу, Алексей невольно замер на пороге, оглушенный какофонией звуков, запахов и красок. Перед ним предстал совершенно иной мир — словно он перешагнул не через порог дома, а через границу между эпохами. Впрочем, так оно и было.
Узкая улочка, вымощенная неровным булыжником, кишела людьми. Бородатые мужики в длинных рубахах и зипунах, бабы в сарафанах и повойниках, монахи в черных рясах, стрельцы в красных кафтанах — все они двигались, словно муравьи в разворошенном муравейнике, создавая впечатление хаоса. Но в этом хаосе была своя система, свой порядок, непонятный современному человеку, но очевидный для жителей средневекового города.
Алексей сразу понял, о чём говорил Михей. По узким улочкам древнего Пскова двигались потоки людей — крестьяне с двухколесными тележками, нагруженными скарбом, женщины с детьми на руках и за подол цепляющимися, ремесленники с мешками, в которых позвякивали инструменты. Крики торговцев, зазывающих купить последний товар, плач испуганных детей, блеяние овец и коз, которых гнали прямо по улицам, ругань возниц, не поделивших дорогу — всё сливалось в непривычный гомон, от которого закладывало уши.
— Куда же их всех приткнуть? — спросил Алексей, глядя на очередную семью с маленькими детьми, нагруженную узлами и корзинами, пробиравшуюся сквозь толпу.
— Кого к родичам, кого по обителям, кого в пустые хоромы, — ответил Михей, уверенно прокладывая путь сквозь толпу своим могучим телом. — Градской голова всем местом ведает. Всех пристроят, не тужи. Худо ли, бедно ли, а всякому крещеному душу прислонить есть где.
Они миновали шумный перекресток, где, несмотря на всеобщую суматоху, бойко шла торговля. Румяные калачницы предлагали свежую выпечку, пахнущую медом и маком, бородатый мужик в заляпанном фартуке разливал квас из большой бочки, женщина с корзиной нахваливала моченую бруснику и соленые грибы. У стены примостился сапожник, тут же, на глазах у всех чинивший поношенную обувь. Все эти люди, словно, не замечали надвигающейся опасности, продолжая жить привычной жизнью, словно защитные стены города должны были уберечь их не только от врага, но и от самой судьбы.