Они шли по заполненным до отказа улицам, и Алексей жадно впитывал детали средневекового бытия. Деревянные дома с затейливой резьбой по наличникам и расписными крылечками, величественные каменные церкви с сияющими на солнце золочеными куполами, торговые ряды, где, несмотря на приближение вражеского войска, всё ещё шла бойкая торговля. Псков жил, готовясь к осаде, но не впадая в панику.
— Глянь-ка, стены-то наши какие, — с нескрываемой гордостью произнес Михей, когда они вышли на площадь, откуда открывался вид на крепостную стену. — Не одну осаду выстояли. И эту выдюжат, дай Бог. Не впервой граду нашему от ворогов отбиваться, Господь не оставит нас милостью своей.
Массивные крепостные укрепления и впрямь вызывали трепет. Сложенные из огромных известняковых глыб, они поднимались на высоту в несколько человеческих ростов, увенчанные зубцами, за которыми виднелись фигуры дозорных. Через равные промежутки стену прерывали башни — приземистые, грозные, с узкими бойницами для стрелков и пушек. От этих стен веяло несокрушимой мощью, многовековой историей противостояния врагам.
Алексей невольно задержал дыхание. Эти самые стены он столько раз видел, гуляя по современному Пскову, но тогда они были просто живописным памятником архитектуры. Сейчас же перед ним была действующая крепость, последний рубеж обороны для тысяч людей, чьи жизни вскоре будут зависеть от прочности этого камня.
— А вон там, видишь, люди на стенах? — Михей указал на фигурки, снующие по верху стены. — Сие стрельцы. Дозор несут. Как заприметят вражеское воинство, тотчас в набат ударят. День и ночь око не смыкая, блюдут они покой градский, аки ангелы-хранители. По первой тревоге весь люд честной на стены взойдет, ворога встречать.
Они свернули на другую улицу, более узкую и менее людную. Здесь располагались мастерские ремесленников — слышался стук молотков, визг пилы, громкие голоса. Из открытых дверей одной из мастерских вышел седой старик в кожаном фартуке, перепачканном глиной — видимо, гончар. Увидев Михея, он приветственно махнул рукой.
— Как житьё-бытьё, сосед? — крикнул он. — Заказ-то мой готов ли?
— К завтрему будет, Тимофеич, — откликнулся Михей. — Обожди маленько, работы невпроворот. Рук не покладаючи тружусь, да Господь не споспешествует управиться скорее. А к завтрашнему дню как пить дать все справлю, не сумлевайся.
Они прошли мимо пекарни, источавшей дивный аромат свежего хлеба, миновали двор, где плотники сколачивали какие-то щиты — видимо, для укрепления ворот, — и вышли к небольшой церквушке с зеленой главкой.
— Это храм Николы от Каменной ограды, — пояснил Михей, перекрестившись на церковь. — Старый, еще при дедах наших ставленный.
Алексей тоже машинально перекрестился, что-то в атмосфере средневекового города заставляло его подчиняться местным обычаям, словно стремясь слиться с окружением.
Они уже почти дошли до конца улицы, когда Михей вдруг остановился, хлопнув себя по лбу широкой ладонью.
— Ох, совсем запамятовал, грешен! Надобно ведь в кузницу заглянуть. Мне заказ на наконечники для стрел справили, спешный вельми. Идём со мной, добрый человек, а после уж к Силантию путь держать будем.
— К кузнице твоей? — вопросил Алексей. — Да мы же токмо что оттуда вышли.
— Не-е, то домашняя кузня, для мелкой работы, — махнул рукой Михей. — А настоящая моя кузница на Кузнечной улице стоит, где все мастера ремесла сего собраны. Пойдем, покажу тебе, как настоящее оружие куют! Там горны жаркие, молоты тяжкие да подмастерья умелые. Истинно говорю, очи твои диво узрят, каково железо-то под ударами мастера покоряется. Многим воеводам да дружинникам знатным служат мои клинки верой-правдой!
Кузница Михея раскинулась в одном из ремесленных кварталов города. Это было низкое, но просторное здание с широкой дверью и отдельно стоящим навесом, крытым соломой, где, очевидно, кузнец работал в тёплое время года. От сложенной из камня трубы поднимался густой дым, а из открытых ворот доносился перезвон молотов по наковальне. Внутри пахло раскаленным металлом, горящим углём и дубленой кожей. В центре пылал горн, разбрасывая вокруг снопы искр, в углу громоздилась гора древесного угля, а под потолком висели пучки высушенных трав — видимо, для закалки металла.