С тяжелым вздохом он лег на жесткое ложе, натянув на себя вместо одеяла кафтан, подаренный Михеем. Несмотря на усталость, сон не шел. Мысли о семье, оставшейся в будущем, о маленьком Грише, борющемся за жизнь, о завтрашнем дне, который принесет войну под стены этого древнего города — все это вихрем кружилось в его сознании.
Наконец, когда лучина догорела, погрузив комнату во тьму, Алексей закрыл глаза и провалился в беспокойный сон.
Ему снилась Лена. Она стояла у окна их квартиры, глядя на улицу, а на руках у нее была маленькая Василиса. Дарина сидела на полу, рисуя что-то в альбоме. Все они словно ждали его, и Алексей хотел позвать их, сказать, что он здесь, что он вернется, но не мог произнести ни звука. Он пытался дотянуться до них, но они были так далеко, словно на другой стороне бесконечной пропасти.
А потом сон изменился. Он увидел Псков с высоты птичьего полета — древние стены, купола церквей, реку Великую. И вокруг города — огромное войско, раскинувшееся лагерем, с развевающимися знаменами, блеском доспехов и жерлами пушек, направленных на стены. Он видел людей на стенах — маленьких, как муравьи, но готовых сражаться до последнего. И среди них был он сам, но другой — в доспехах, с мечом в руке, словно древний воин...
Алексей проснулся от оглушительного звука колоколов. Они звонили не мелодично, как к заутрене, а резко, набатом — тревожно. Он мгновенно вскочил с лавки и бросился к окну. Утро едва занималось, небо на востоке лишь начинало светлеть, но на улице уже царила суматоха: люди бежали во всех направлениях, что-то возбужденно кричали, ратники спешили к крепостным стенам.
Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался Михей, уже полностью одетый и при оружии — на боку висела сабля, за поясом топор, а в руке он сжимал рогатину.
— Восставай, Алексий! — крикнул он с порога. — Ляхи пришли! Баторий у стен града нашего!
Алексей торопливо начал одеваться, натягивая рубаху и порты, которые дал ему кузнец накануне.
— Что мне делать? — спросил он, запихивая подол рубахи за кушак и засовывая за него кинжал.
— К Силантию беги, — ответил Михей отрывисто. — Скоро увечные начнут прибывать, нужно сготовиться. А я на стены иду — каждый клинок ныне на счету.
— Береги себя, — сказал Алексей, неожиданно для себя почувствовав искреннюю тревогу за кузнеца.
— И ты себя стереги, — Михей крепко хлопнул его по плечу своей могучей дланью. — Бог даст, свидимся ещё.
Они вместе сбежали по узкой лестнице и выскочили во двор. Утро занималось хмурое, по-осеннему прохладное. Небо затягивали низкие тучи, словно сама природа хмурилась в предчувствии грядущих бед.
Они поспешно выбежали на улицу. Древний город совершенно преобразился: повсюду бежали вооружённые люди, бабы с младенцами на руках уводили детей в погреба и подклети, мужики тащили мешки с песком и бочки с водой для укрепления ворот. В воздухе висел тревожный гул голосов, перекрываемый звоном набата, лаем собак и ржанием коней.
— Туда! — Михей резким жестом указал в сторону обители, где находился лазарет. — Иди поскорее, не мешкай! А я на Покровскую башню поспешу!
Они обнялись, словно старые друзья или родные, и разошлись в разные стороны. Алексей смотрел вслед широкой спине Михея, пока тот не скрылся за поворотом, и молился, чтобы увидеть его снова.
Затем, запахнув плотнее новый зипун, он устремился в сторону монастыря. Улицы были запружены людьми, все куда-то спешили, кричали, толкались. То и дело мимо проносились верховые — гонцы или дозорные, разнося вести или приказы воеводы. Откуда-то доносился плач детей, женские причитания, мужская ругань.
Добравшись до перекрестка, Алексей увидел группу людей, сгрудившихся вокруг всадника в богатой одежде, который что-то громко объявлял. Протиснувшись ближе, Алексей услышал:
— ...по велению воеводы князя Ивана Петровича Шуйского всем женам и чадам укрыться в Кроме или во погребах домов! Всем мужам, способным держать оружие, явиться к своим сотникам! Ляхи подходят к Великой реке, вскоре начнут ставить стан и орудия! Готовьтесь к обстрелу!
По толпе пронесся испуганный шепот. Людей охватила паника — одни бросились к домам, другие к Крому, третьи застыли в нерешительности.