Есть и второе дело, куда более важное. И до его разрешения лучше не отвлекаться на нужные, полезные, но все же не первостепенной важности элементы кровавого декора. Архив чекиста Руциса – вот то, ради чего затевалось сие кровавое побоище. Он мне необходим! Поэтому…
Единственный помимо меня оставшийся в живых в этом доме за прошедшее время имел возможность как следует погонять мысли внутри головы, оценить сложившуюся ситуацию и прийти к явно неутешительным выводам. Значит, пора освободить чекиста от кляпа. Менять же положение смысла не вижу – он и так сидит во вполне удобном кресле. Ну а что оно малость кровью замарано, в том числе и его собственной, так это мелочи бытия.
– Предатель!
Это первое слово, которое он изрек. Эмоционально и совершенно не соответствует действительности. Придется прояснять. И не потому, что есть желание поговорить – хотя и оно имеется. Не без того – а из необходимости. Руцис должен понять, что у меня нет никаких преград, которые я бы ни переступил ради достижения желаемой цели. Клеймо же предателя, на меня с ходу повешенное, однозначно вводит в заблуждение, не давая верно оценить истинное положение дел.
– Ошибаешься, Руцис. Предают свои, а не чужие.
– Говори-говори… Кто и чем тебя купил? Таким, чтобы у тебя, Алексей, глаза разгорелись?
– Я и говорю. Только не Алексей, а Александр, и не Фомин, а фон Хемлок. Фомин был лишь удобной маской, только и всего. Той самой, чтобы подобраться к Лабирскому, Мелинсону-младшему, к тебе… Потом и старший Мелинсон свое получит, и другие. Так что нет тут предателя, чекист, есть лишь настоящий враг, а не эти ваши… грызущиеся как пауки в банке «банды товарищей». Кстати, приятно смотреть, как вы начинаете жрать друг друга. Прямо как французики еще тогда, до Бонапарта. Вот только никакого «великого корсиканца» среди всей вашей революционной швали я не вижу. Впрочем… – Делаю небольшую, на пару секунд, паузу. – Я немного не о том. Мне нужен твой архив. Да-да, тот самый, где, помимо прочего, грешки многих сотрудников ВЧК-ОГПУ. И ты мне его выдашь.
– Нет!
– Да, непременно выдашь. Время на подумать – пока я готовлю композицию из отрубленных голов. И вот еще что… Если думаться будет плохо, неправильно, то я по ходу работы найду для тебя пару-тройку веских доводов. Так что сиди и думай. Можешь даже вслух, меня это может слегка развлечь. Да и поговорить, пусть и с врагом, но умным – большая роскошь за последние годы. Вы же, краснопузенькие, любите почти на все посты форменных идиотов ставить.
Неспешная беседа под отрубание голов – тот еще сюрреализм. Босх, наверное, был бы не против запечатлеть подобную картину. Если бы жив был. Увы, но маэстро подобная картина теперь не пригодится. Хотя есть и живые последователи, вполне себе умело продолжающие дело мастера. Если захотят – пусть потом по фотографиям творят. Все может быть в нашем малость безумном, но при этом весьма забавном мире.
Главное кровищей не уляпаться. Ну да ничего, я уж постараюсь. Зато на чекиста подобные действия влияют в нужную сторону. Сразу понимает, что никаких шуток. Все по-серьезному. Я меж тем продолжаю делиться с ним мыслями и идеями:
– Думаю, что тебе сейчас ясно, Руцис, что я вовсе не тот, за кого ты меня принимал. До этого была маска, которую пришлось нацепить и носить, не снимая. Хорошая, кстати, маска получилась, перспективная. Уверен, она еще долго прослужит. И мне, и тем, в чьих интересах я действую.
– РОВС!
– Умный чекист, – одновременно со словами опускаю топор на уже вторую голову. Неприятный звук рассекаемой плоти и кости заставляет поморщиться. Не люблю я это, противно заниматься работой мясника. Но надо. – После сегодняшней бойни и с учетом отправленного Менжинскому доклада от твоего имени и за твоей подписью… У-у, какой круговорот событий начнется. Искренне рассчитываю, что вы, клевреты Джугашвили по кличке Сталин со товарищи, и сторонники Троцкого вцепитесь друг другу в глотки. И чем сильнее, тем лучше. Повод есть, а Менжинский очень не любит, когда убивают его людей. Да и глава иностранного отдела, Артузов, тоже не христосик с манией всепрощения и смирения. У этих двоих хватит силы воли и влияния продавить необходимость самых жестких мер. Или не так?
Все было именно так. Руцис молчал, скрежеща зубами, но по глазам было видно, что мои доводы логичны и верны. Но все время молчать он тоже не мог, потому и сказал, как ядом отплюнулся:
– Не боишься в дерьме замараться, Лешенька?.. Ай, точно, Сашенька! А как же дворянская честь, благородство? После такого вот, – взгляд на кровавую бойню вокруг, – благородные обычно стреляются. Может, сделаешь одолжение, а?