— Да. А что это за сумка? Там. — Она чуть-чуть обернулась во тьму, хотя полностью отворачиваться от брата, почему-то, было страшно.
— Какая сумка? — В голосе читалась улыбка.
— Которую ты пнул. Сумка с деньгами. — Девушка сжала кулаки и проглотила ком. — Я никому не скажу, обещаю. Только… признайся. Это ты ограбил магазин на соседней улице? Ты… вытащил оттуда кассу? Там была полиция. Я просто… просто не знаю, откуда у тебя еще могло взяться столько денег разом. И зачем их нужно прятать. От меня, от бабушки… Ты же их прячешь.
Раздался тихий, раздраженный вздох, затем Гросс почувствовала на голове тяжелое, навязчивое поглаживание холодных, напряженных пальцев.
— Вот какого ты мнения о братике, да? — Его ногти цеплялись за шапку, чуть стаскивали ее, затем зарывались в волосы. — Считаешь, что я вор? Что я… могу быть вором?
— Ну. Нет. — Уголки губ, искаженные дрожащей улыбкой, подрагивали. — Просто странное совпадение. Какой-то высокий юноша ограбил магазин. А в это же время ты… прячешь на заброшенной стройке деньги.
— А кем еще я могу быть в твоих глазах? Насильником? Убийцей? — Раздался хриплый, отчужденный смех. — Боишься, что я что-нибудь с тобой сделаю? Прямо здесь?
— Нет. — В горле вновь распухал ком, тяжелое биение сердца отдавалось где-то в районе шеи. Ресницы дрожали.
— Тогда почему затихла, когда я пришел? Почему стояла и тряслась, будто у тебя невроз? — Рука все еще поглаживала голову. — Я никогда ничего не крал. Ни у кого. В отличие от тебя — скользкая, пронырливая, маленькая… — Он запнулся. — Девочка.
Герда не шевельнулась.
— Увела у меня ключ. Украла у одноклассницы… Ты всегда так поступала. А когда я стремлюсь тебя за это наказывать, то я сразу плохой.
Тяжелый выдох. Ладонь еще сильнее вжалась в затылок.
— Мне не нужна нечистая на руку жена. Подумай об этом. Идем домой.
Парень взял сводную сестру за дрожащую руку и повел наверх.
— Ключ. Мне нужен ключ. Дай мне.
— Ты так и не ответил насчет сумки. — Казалось, чтобы сказать эту фразу, Герда собрала в кулак все остатки храбрости, которые еще оставались у нее к концу вечера. — Расскажи про сумку — и отдам. Почему ты ее прячешь? Почему не рассказал мне? Бабушке?
Она оскалилась, чтобы не рассмеяться. Сдержаться, к счастью, получилось.
Хотя хотелось зарыдать.
Ему не понравилось это высказывание. Кай явно прищурился сквозь тьму, нервно лязгнул зубами, но потом все же ответил. Почему-то.
— У меня новая работа, — внезапно прохрипел он. — Но притаскивать в наш нищий притон сумку денег я не считаю целесообразным. Кроме того, я не считаю себя обязанным отчитываться за свои заработки. У тебя есть подарки, как ты и хотела. Будет одежда. Будет еда. Всё будет. Но, повторюсь, ты — не моё начальство, чтобы я перед тобой отчитывался, Герда.
Последние слова походили на рык.
— Так и не надо отчитываться. Просто поделился бы… радостью, — она невольно вскинула брови. — Что это за работа?
Только, похоже, для парня это не было радостью. Настолько не было, что он сам, казалось, ещё не мог смириться с таким способом добычи денег. Каким? Вроде бы не незаконным. Но коробящим для самого себя.
— Ещё раз скажу. Я не обязан. Отчитываться, — рычал Кай. — У меня новая работа. Это всё, что нужно знать. Мы идём домой.
Он резко схватил девушку за предплечья, затем запустил руки в её карманы и достал оттуда искомый ключ. Быстро запер дверь и потащил её наверх.
Снег продолжал валить. Гросс прищурилась от тусклого света вечерних фонарей, но тут же к нему привыкла. С одной стороны, ей вроде бы стало легче. А с другой — ни черта не легче. Что это за работа? Когда он успел? Считалось, что всё стабильно плохо, а тут вдруг внезапно столько денег. Денег, о природе которых сводный брат категорически не хотел говорить.
Внутри оседала пустота. Он, вроде как, извинился, но в душе сквозили холодные ветры — хуже и сильнее, чем на улице. Да, молодой человек больше не угрожал заделаться её личным парикмахером, но спокойствия не было. Ощущение, что они помирились и всё как раньше… не наступало.
Дома бабушка обрадовалась их возвращению. Охала, хваталась за грудь, нервно улыбалась, сажая своих названных детей за общий стол. Наказывала больше не ссориться, Герду учила послушанию, а Кая — смирению. Послушная жена и смиренный муж — наверное, как-то так они выглядели в её представлении идеального будущего, где двое сирот непременно должны были пожениться.