Мор'Аран медленно поднялся, откинув край мантии, провёл ладонью по резному подлокотнику, смахивая невидимую пылинку, — и Лэйенвар понял, что разговор окончен. Император уже направился к двери, и князь тоже встал, готовясь проводить гостя.
Но у самого порога Мор'Аран замедлил шаг и, между делом, бросил через плечо:
— Ах да... и ещё. Тот чужак. Вы хоть знаете, кто он?
Лэйенвар чуть задержал дыхание, прежде чем ответить. Он ожидал, что вопрос прозвучит, но надеялся — не сегодня.
Князь не собирался говорить о своих догадках.
Ни слова. Ни намёка.
— Его зовут Вильям — это все, что мне известно. Молодой раненый мужчина, который несколько дней был без сознания и только пришёл в себя. Говорит мало, да и то с трудом. — Лэйенвар сделал вид, что размышляет, и добавил: — Видно, что воин, привыкший к седлу и к оружию... скорее всего, южанин. Но сказать наверняка, кто он и откуда, пока невозможно.
— Южанин? — брови Мор'Арана удивленно приподнялись. — Вот так гость... Далеко же он забрался. Откуда, интересно? Как только узнаете точнее — не держите при себе, а то и мне любопытно.
Когда шаги Императора в коридоре стихли, Лэйенвар выпрямился и медленно подошёл к окну. Ветер шевелил листву в саду, и в этом звуке было что-то обыденное, почти успокаивающее.
Он выдохнул — негромко, с тем облегчением, которое приходит после хорошо сыгранной партии.
Всё прошло легче, чем ожидалось. Слишком легко, пожалуй.
Но Лэйенвар не видел в этом подвоха — напротив, счёл это своей победой. Мор'Аран не посмел обвинить его дочь, не стал торговаться, не потребовал ничего взамен. Значит, честь рода осталась безупречной, а союз с Империей — незыблемым.
Князь чуть заметно усмехнулся — он сумел удержать ситуацию под контролем.
Оставалось одно — разобраться с чужаком. И этот день, полный тревог, можно будет считать завершенным.
***
Вильям открыл глаза поздно. Шторы оставались плотно задернутыми, и потому казалось, что утро так и не наступило, но за стенами всё выдавало дневной час: гулкие шаги в коридоре; музыка, звучавшая со двора; тихие голоса слуг.
Он несколько минут лежал неподвижно, прислушиваясь к себе.
Впервые за шесть лет внутри было пусто.
Ни тяжести в висках, ни жара в груди, ни привычного зуда под кожей, будто кто-то дышит изнутри.
И — главное — никакой тени. Ни в углу, ни за плечом, ни в зеркале.
Шаэрин исчезла.
Сознание судорожно искало её присутствие — взглядом, слухом, всем телом, но вокруг стояла гулкая тишина. Не было ни шёпота, ни дыхания, ни чужого взгляда.
Вильям привык к её присутствию, как к боли, с которой просто живут. А теперь — ничего.
И это «ничего» было страшнее, чем сама богиня.
Голова немного кружилась, тело было слабым, но странно лёгким. Он медленно приподнялся, сперва на локтях, потом сел, опуская ноги на холодный каменный пол. Провел ладонью по груди, ощупывая бинт, влажный от мази — и тут же поморщился: боль кольнула острой иглой, заставив его втянуть воздух сквозь зубы.
Вильям повернул голову к зеркалу в углу — старый, потемневший от времени прямоугольник в резной раме. Последние годы он избегал своего отражения, знал: стоит задержать взгляд чуть дольше, и появится она. Теперь он всмотрелся, но не увидел никого, кроме себя — бледного, измождённого.
Дверь тихо скрипнула, и на пороге показался высокий эльф в тёмно-зелёном плаще. Его темные волосы были зачёсаны назад и в полумраке отливали синевой. Вильям узнал его — он видел этого мужчину вчера, в разгар хаоса в лечебнице.
Ни слова не сказав, эльф прошёл мимо него, к окну, и медленно раздвинул тяжёлые занавеси. В комнату хлынул дневной свет, ослепительно белый после полумрака. Вильям прищурился, инстинктивно заслонившись рукой.
— Так лучше, — негромко произнёс гость.
Вильям, сжав зубы, опёрся рукой о кровать, и медленно поднялся. Тело откликнулось болью, но он всё же выпрямился. Эльф следил за каждым его движением. Его взгляд был тяжёлым — не враждебным, но пристальным, внимательным до мелочей. Казалось, он отмечал всё: как Вильям напрягает плечи, как втягивает воздух сквозь зубы.
— Как себя чувствуете? Вам лучше?
— Жить можно.
— Жить можно — это уже немало, — гость оперся ладонью о подоконник, оставаясь прямо напротив, и добавил чуть тише, но так, что каждое слово прозвучало отчетливо:
— Но, как я понял... перемены в вас затронули не только рану. Разве не так?
Вильям почувствовал, как холодок пробежал по спине. Эти слова прозвучали слишком прямолинейно, слишком близко к тому, что он сам боялся признать вслух. Он напрягся, в груди неприятно сжалось. Насколько он уже понимает? Всё? Или только догадывается?