Лауэрлин взяла кубок и, увлечённая, прошла чуть ближе к кругу слушателей. Она остановилась ближе к помосту, и всё вокруг постепенно растворилось в ритме стихов и переливах арфы.
— Удивительно... как же всё быстро встаёт на свои места! — вдруг раздалось прямо у неё за спиной.
Княжна вздрогнула так резко, что едва не расплескала вино. Она резко обернулась — перед ней стоял Далверис, сияющий от восторга, как человек внезапно увидевший чудо, в существование которого сам не до конца верил.
— Простите за вторжение в приличное общество, княжна, — маг чуть склонил голову. — Но звёзды сегодня... настойчиво позвали.
— Неужели звёзды велели вам спуститься из вашей высокой башни прямо сюда? — произнесла Лоэ, нарочито ровно, почти холодно. Улыбка не коснулась её губ, и в голосе не было ни радости, ни любопытства — лишь вежливое удивление, слишком безжизненное, чтобы быть искренним.
Она и представить не могла, что встретит Далвериса именно здесь: маг никогда не появлялся на подобных вечерах, и его внезапное присутствие казалось чем-то неправильным. Сегодня все было таким радостным, и вдруг — он, словно напоминание обо всём, что княжна старалась отодвинуть от себя: вспышка, кулон, раненый...
Стараясь сохранять спокойствие Лауэрлин крепче сжала кубок.
— Да-да, именно сюда, — с жаром согласился Далверис, не замечая раздражения княжны. — Иначе как бы я увидел, что предсказания начинают сбываться? — Он сделал шаг ближе и добавил заговорческим тоном: — Кстати, вы сегодня выглядите просто чудесно... только вот не хватает тех красных линий на лице, что были у вас во сне. Они бы вас очень украсили.
Смех и легкость дня в одно мгновение обратились прахом. В присутствии Далвериса Лауэрлин снова оказалась в том тёмном зале из сна, среди камня и змеиных узоров. В душе поднялась резкая, колючая досада: сколько же он ещё будет появляться там, где его меньше всего ждут?
— Не знаю, о чём вы говорите, мастер Далверис. И, признаться, знать не хочу.
Далверис только сильнее расплылся в улыбке.
— Ах, ну конечно, вы, наверное, просто не знаете, что это значат эти знаки, госпожа, — сказал он с восторгом. — Не слышали о таком обычае?
Злость понемногу начала брать верх над страхом и Лоэ гордо подняла подбородок, глядя прямо на старика.
— Представьте, нет, я не знаю о таком обычае, — голос её уже дрожал от ярости, с трудом сдерживаемой за холодной маской. — Так просветите меня. Вы ведь, похоже, не в силах удержать это при себе? Ну же, расскажите мне всё о красной сурьме, раз уж вам невтерпеж.
— Ах, как прекрасно, что вы сами спросили! — Далверис оживился еще больше, будто её слова были приглашением к долгожданной беседе. — На юге, в Венее, у королевских особ есть ритуал: в дни торжеств им наносят под глаза знаки из красной сурьмы. Так отмечают судьбу, власть, саму суть их правления. Это символ, что перед тобой не просто человек, а тот, кто несет на себе бремя короны.
— В Венее?! — слова Лоэ прозвучали так резко, что несколько гостей рядом замерли, перестав переговариваться. — Хотя чего я удивляюсь: проклятые короли, тьма и сумасшествие — всё то, что вы так любите, мастер Далверис. Так вот теперь послушайте меня: Веней — мусорная яма на юге, и если вы имеете смелость намекать мне, княжне Эстэрриона на то что я могу быть хоть как-то...
Договорить она не успела. Чтец на помосте затих, и в зале прошёл лёгкий шорох: гости задвигались, кто-то отставил кубок, заскрипело дерево кресел. Её отец медленно поднялся со своего места и все взгляды устремились к нему.
В груди княжны всё клокотало, слова сами ломились наружу. «Сказать бы тебе, что твои звезды давно погасли... Что все твои тайны — пыль, а ты сам — шарлатан в мантии. Веней твой сгнил, как и все твои сказки о судьбе. А мне нет дела ни до вас, ни до ваших древних страшилок».
Она уже открыла рот, чтобы бросить эти слова вслух, позабыв о всех приличиях, — ярость кипела так, что Лоэ была готова перекричать отца, лишь бы высказать всё этому самодовольному магу. Но Далверис опередил её: спокойно, почти с насмешкой, он приложил палец к губам и чуть склонил голову.
— Наш мир хранит слишком много памяти, — начал князь негромко, и его голос, ровный и низкий, пронесся над притихшими рядами. — Мы помним войны, древние счёты, клятвы и проклятия. И часто прошлое становится цепью, тянущейся за человеком ещё до его первого шага.
Лоэ нахмурилась. Что это сейчас? Сердце ещё билось от ссоры с Далверисом, а теперь отец вдруг заговорил так, будто случилось что-то серьезное. Какие еще войны и проклятия?