— Я не спорю с тобой, Далверис, — Савриан поднял ладонь, желая смягчить свои слова. — Камень принадлежит княжне, в этом никто не сомневается. Но не забывай: через две недели у Лауэрлин Ин'Эстар помолвка с принцем Кайрилем. Она станет его невестой и уедет в Империю. И раз кулон ее — он поедет с ней. Поэтому мой владыка и хочет знать, что это за предмет. Я ведь не требую от тебя невозможного, лишь предлагаю: давай посмотрим на него вместе. Изучим. Если это побрякушка — так тому и быть. А если нечто большее... тем более важно разобраться.
— Точно, помолвка! — Далверис вскинул брови и вдруг оживился, словно услышал забавную новость. — Ах да, ах да... помолвка, помолвочка... — Он щелкнул пальцами, отбивая такт, и фыркнул. — Два недельки — и всё решится, ха! Только решать всё равно будет Лэйенвар. Если он пожелает, чтобы камень изучали вы, — получите его. Я тебе в этом деле не помощник.
Савриан резко поднялся, пытаясь не выдать раздражения. Император ждет ясного ответа — но что можно выжать из этого полоумного? Ничего. От него никогда не добьёшься прямого слова.
— Делай вид, что ничего не знаешь, Далверис, — произнес он холодно, в каждом слове звенела сдержанная злость. — Но правду всё равно не скроешь. Рано или поздно она выйдет наружу.
Он поклонился — коротко, формально, без уважения — и направился к двери.
Тяжёлый звук захлопнувшейся створки разнесся по кривым коридорам башни.
Далверис остался один. Он ещё какое-то время сидел неподвижно, потом чуть склонил голову и пробормотал:
— Сколько ни тяните за нити, всё равно узор уже сложился...
***
Вино было слишком тёплым.
Сладковатое, густое, как кровь, оно прилипало к небу, оставляя приторный вкус чернослива. Император медленно поставил кубок, и его глаза скользнули через стол.
Княжна сидела напротив. Спина прямая, движения безупречно выверенные — образец сдержанности. Но внимательный взгляд ловил больше: короткие паузы в дыхании; пальцы, незаметно сжимающие край платья.
Сегодня днём он велел позвать её к себе — без свидетелей, будто на доверительный разговор. Никакого приказа, никакого давления: так легче внушить, что перед ней не просто владыка Империи, а тот, кто готов выслушать и поддержать. Пусть думает, что он — друг.
Мор'Аран заставил себя изогнуть губы в самой мягкой улыбке, какую только мог изобразить, и осторожно заметил:
— Дитя... ты так бледна. Нездоровится?
Лауэрлин медленно подняла глаза и в тот же миг щеки ее потеряли остаток цвета.
— Я в порядке, Ваше Величество, — ответила она ровно, но слишком поспешно, и это резануло слух. — Прошу прощения, если... чем-то обеспокоила вас.
Смешная княжна. Она ждет выговора — это заметно по ее виноватому личику. Должно быть, думает, что он станет упрекать ее за ночной визит в лечебницу, за то, что оказалась рядом с мужчиной. Но ругать за подобное было бы пустяком. Всё и так ясно: девичья жалость толкнула её туда. И именно эта жалость разбудила камень. Потому Мор'Аран был доволен — куда больше, чем она могла представить.
— Нет, нет! Это не ты принесла беспокойство, моя дорогая. Оно пришло само, вместе с тем, что случилось в последние дни. Мне просто кажется... ты словно держишь в себе больше, чем говоришь. Или я ошибаюсь?
Княжна чуть сдвинулась на кресле, устраиваясь удобнее, но в её движении сквозило волнение.
«Не вздумай врать, — подумал Император, — Ты ведь понимаешь, что я всё знаю.»
— Да, Ваше Величество... Я держу в себе многое... потому что... сожалею. Мне стыдно за то, что я была... там, за то, что допустила подобное. Это было недостойно...Простите, если мое поведение бросило тень на честь вашей семьи.
Никаких сомнений не было, что разговор повернёт именно сюда. Мор'Аран видел, как княжна волнуется: губы сжаты слишком крепко, ресницы дрожат — она боится даже посмотреть на него. Лауэрлин ждала приговора — это было написано в каждом её движении.
Император смаковал это молчаливое ожидание: пусть чувствует, что каждое ее слово взвешивается. Пусть боится, что он видит больше, чем она хочет показать.
И лишь когда напряжение стало слишком явным, он наконец заговорил — мягко, почти успокаивающе:
— Нет-нет, Лоэ, что ты... Даже не думай винить себя. Ты просто пожалела раненого. Разве в этом есть что-то постыдное? Откуда тебе было знать, кто он такой... Это даже тронуло меня, если хочешь знать правду.
В глазах Лауэрлин мелькнуло облегчение — робкое, почти детское. Лицо оставалось бледным, но пальцы чуть ослабили хватку на ткани. Она хотела верить в его слова, цеплялась за них, как за спасение. Как же приятно было подарить ей крупицу ложного спокойствия — и видеть, как она клюнула.