Лауэрлин раскрыла рот, уже собираясь как-то сгладить свои нелепые слова, но осеклась. Вильям всё ещё улыбался, но в лице проступала усталость: щеки побледнели, взгляд потускнел, и в том, как он держался, появилось напряжение.
— Давайте присядем, — предложила она. — Там спокойнее.
Не дожидаясь ответа, она повернулась в сторону ближайшей скамьи под широкой липой. Вильям задержался на мгновение, но всё же последовал за ней.
Они устроились рядом. В саду уже было светло: солнце поднялось невысоко над горизонтом и заливало всё мягким золотым светом. Роса на траве блестела ярче, будто тысячи крошечных кристаллов рассыпали по земле.
Лауэрлин впервые за всё время позволила себе рассмотреть его как следует, не через пелену лихорадки и крови, а в ясном свете утра. Темные волосы, мягко спадающие на виски; прямой нос; спокойный, чёткий изгиб скул. Ничего необычного, ничего потустороннего — просто лицо человека. И именно это сбивало её с толку. Он ведь был сыном богини, рожденным в бесчисленном ряду таких же сыновей, наследником проклятия, о котором слагали легенды. Он не должен был выглядеть так... просто.
Невольно вспомнился тот сон: чужой зал, высокий трон, и она сама — с красной сурьмой под глазами, как венейская королева. Нет, нельзя даже думать о подобном!
Ощутив её пристальный взгляд, Вильям чуть напрягся: подбородок стал резче, в плечах появилась собранность. Он продолжал смотреть прямо перед собой, но княжна ясно ощутила — король догадался, почему она так долго его разглядывает. Лоэ поспешно отвела глаза и принялась следить за бликами солнца в траве.
— А... как вы оказались в Эстэррионе? — вырвалось у нее наконец. — Это же так далеко от Венея.
— Я... — Вильям чуть задержал дыхание, обдумывая свой ответ. — Долго искал способ избавиться от... своего наследия. Пробовал всё, что только можно. Жрецы, колдуны, целители... Ничего не помогало. — Он провёл ладонью по колену, невольно выдавая напряжение. — Мой придворный маг сказал, что если где и есть ответ, то в Эстэррионе. Я уже не верил, но... у меня просто не оставалось выбора. Я не мог дальше жить так.
— Простите, — тихо сказала Лоэ, смущенно потупившись. — Я так мало знаю об этом... если честно. Только то, что читала в детских рассказах. Как и все.
В памяти княжны всплыли строки из старых сказок: в те времена боги ещё ходили по земле и говорили с людьми лицом к лицу, и один из первых венейских королей встретил южную богиню Шаэрин. Он взял её в жёны, а потом предал и обманул. И тогда она прокляла его род: с тех пор все наследники должны были рождаться только от неё. Она становилась им и матерью, и женой — вновь и вновь, через века.
Первые короли, рожденные от Шаэрин, владели неземной силой: могли управлять огнём, менять облик, одним взглядом обращали толпы в покорных воинов. Но с каждым поколением эти дары угасали. Вместо силы приходило безумие. Каждый новый король становился слабее — и всё более одержимым. Они развязывали бессмысленные войны, жгли города, и кровь текла по землям Венея, пока сама страна не оказалась в упадке. Так имя рода Тальморе стало проклятием для всего материка.
— Не тревожьтесь, — Вильям покачал головой. — Вам совсем не обязательно знать подробности. Никто не обязан. Все эти старые легенды и так на слуху — их читают детям перед сном как страшные сказки. — Он на миг замолчал, затем продолжил уже тише, но твёрдо: — Но для меня это никогда не было сказкой. Для меня это жизнь. Я видел, как мой отец терял рассудок. С детства знал, что и сам пойду тем же путём. Но говорил себе: выдержу. — Он на мгновение замолчал, будто собираясь с духом, и тихо продолжил: — А потом у меня появился сын. Такой же, как я. Ему всего пять лет. И с самого начала он... отличался от других детей. Он почти не говорит; смотрит сквозь людей, даже когда я зову его — не откликается. Иногда он часами стоит, не двигаясь, а потом вдруг начинает кричать так. — Вильям провёл рукой по лицу, но не от усталости, а скорее чтобы спрятать дрожь в голосе. — С каждым днем он всё больше уходит в себя. Видимо именно на моем на ребёнке схлопнулось всё, что веками давило на мой род.
Чем дольше он говорил, тем сильнее сжималось сердце Лоэ. В этих словах не было жалобы, только тихая усталость — и именно это делало рассказ невыносимее. В душе росло невыносимое чувство жалости: к этому мальчику, которого она даже не видела, и к отцу, который говорил о нём с такой горечью.
Король заметил этот взгляд, криво усмехнулся и с неожиданной лёгкостью добавил:
— Вот так я и оказался здесь... сижу рядом с вами в этот ранний час, когда, наверное, вы меньше всего ожидали такой компании.
Лауэрлин приоткрыла губы, хотела что-то сказать, но слова не находились. Всё звучало бы слишком пусто рядом с тем, что он только что произнёс. И прежде чем она успела это осознать, её рука сама потянулась вперёд и легла на его ладонь. На миг она застыла, испугавшись собственной смелости, и тут же отдёрнула руку, прижав её к коленям.