«Что вы творите...»
— ...и караваны пойдут через перевал, если Камария даст добро, — говорил один из послов рядом.
Вильям кивнул, делая вид, что ему интересно. На деле же слова сливались в однообразный гул. Всё внимание тянуло туда, где на просторной поляне, украшенной цветочными гирляндами и яркими лентами, стояла княжна. Он не мог понять, почему снова ищет её — и почему внутри была странная, непривычная лёгкость.
Наверное, всё просто. Лауэрлин сняла с него проклятие — поэтому он и тянется к ней. Так и должно быть. Но всякий раз, когда Вильям пытался убедить себя в этом, внутри поднималось совсем иное чувство, не связанное с благодарностью. Может, дело в красоте? Любой бы обернулся на нее. Всё это звучало разумно — пока он не ловил себя на том, что вновь ищет её среди прочих.
Всё вокруг выглядело почти нереальным: легкие шатры, украшенные цветами, ткани, струящиеся по ветру. В Венее праздники были другими — длинные пиры, шумные залы, простые тосты и грубая веселость. Там никто не заботился о красоте жестов и плавности движений. Здесь же каждая деталь напоминала о величии и гармонии.
Казалось, его присутствие на этом вечере было почти нелепым. По праву короля он мог сидеть рядом с эльфийской знатью, но понимал: если бы не странная цепь обстоятельств — за их столы его бы не пригласили. Проклятие пало, но для всех он оставался тем же изгоем, потомком тьмы, — и неизвестно, когда это изменится. Вильям держался ровно, кивал в нужных местах, но все равно ощущал, что играет роль, к которой был не готов.
Когда на середину поляны вышел Лэйенвар музыка притихла. Его речь была торжественной, как и ожидалось: о звёздах, о памяти предков, о празднике, который объединяет семьи и дома.
Затем выступил Император. Его голос был твердым, резким, в нем чувствовалась власть. Он говорил о величии Империи, о верности её пути, о звёздах, что с древности освещают дорогу.
Вильям слушал, но взгляд то и дело возвращался к Лауэрлин — она стояла рядом с принцем Кайрилем, спокойная и сосредоточенная.
Речи стихли и музыка заиграла вновь — теперь веселее, звонче, — праздник ожил. Люди и эльфы перемещались по поляне, наполняя воздух смехом, разговорами, звоном кубков. Слуги вынесли блюда на длинные столы — пировали уже по-настоящему.
— Государь Тальморе, — раздалось рядом.
Перед ним остановился худощавый юноша в слишком нарядном камзоле — принц Мелвена, младший брат короля. Совсем мальчишка, лет восемнадцать, с улыбкой, которая держалась скорее от усердия, чем от уверенности.
— Для меня честь встретить вас здесь, — сказал он, делая неловкий поклон.
Вильям задержал взгляд на лице юноши. Сотни лет Веней был занозой для всего материка: один король сходил с ума — и начиналась война с соседями, другой клялся в мире — и через год снова рвал договор. Совсем недавно досталось и Мелвену — их земли тоже горели в этой круговерти. Никто уже не ждал от венейцев стабильности. А он стал тем, кто заключил очередной мир, и, похоже, впервые — прочный.
— И для меня, принц.
На этом разговор и оборвался: юношу тут же увели к другим гостям, и Вильям остался один. Слуга протянул ему кубок с вином; он взял, но так и не поднес к губам. Холодное стекло приятно легло в ладонь — и осталось там, пока он снова и снова ловил себя на том, что ищет её.
Лауэрлин уже танцевала. Она двигалась в паре с принцем, легко и точно подчиняясь ритму, будто скользила по траве, а не ступала по ней. Вильям смотрел пристально, не в силах отвести глаз. «Она его любит? Или всё это — лишь союз ради политики?» Мысль вспыхнула — и тут же стала невыносимой. «Да какое мне дело? Зачем я вообще об этом думаю?»
И всё же в памяти всплыло нелепое видение: несколько ночей назад ему приснилось, что княжна сидит на венейском троне, с красной сурьмой на щеках — как королева. Абсурд. Сон, который стоило бы выкинуть из головы, но он упорно возвращался, словно издеваясь.
— Чего уставился, Вальдар? — раздался за спиной насмешливый голос Керра. — Сам на танец выйти хочешь?
Вильям слегка качнул головой, не удостоив шутку ответом, и нехотя перевел глаза на друга. Тот, впрочем, был занят не им — всё косился на девушку из прислуги, что проходила мимо с подносом.
Торжественная строгость вечера постепенно растворялась. Где-то за длинными столами еще горели свечи, но князь с Императором уже удалились, и вместе с ними исчезла последняя тень сдержанности. Праздник принадлежал молодым.