Он не спал после рассвета. Каждая минута утренних часов была отравлена одним словом, хриплым и глухим, которое гонец выдохнул, стоя у его постели: «Все мертвы». Двадцать эльфийских воинов. Трое жрецов. Венеец. Все они — со сломанными костями, вывернутыми суставами, изрезанной и обожженной кожей, со знаками, выжженными на плоти. Не павшие в бою — искалеченные, оскверненные, выставленные напоказ.
Князь на миг закрыл глаза, пытаясь отогнать видение. Но оно вернулось: пустой взгляд гонца, его сбивчивый голос — и перед мысленным взором Лэйенвара вставало эльфийское святилище, каким он знал его с детства: место тишины и света. Теперь же оно было осквернено, залито кровью, превращено в место казни.
В кабинете стояла тягостная тишина. Перед ним — эстэррионские старейшины и сыновья, собранные в спешке на утренний совет. Все ждали, не сводя глаз, а Лэйенвар все еще искал в себе силы сказать первые слова.
— Сегодня на рассвете пришла весть. Отряд, что мы отправили к храму Нимриэль, не вернулся. Все наши воины, трое жрецов и человек из Венея... пали. Над их телами надругались... они переломаны, изуродованы... и на каждом выжжен один и тот же знак: круг, треснувший изнутри.
В лицах эльфов что-то дрогнуло: привычная непроницаемость сменилась неподдельным ужасом. Несколько старейшин стояли с остекленевшими глазами, не веря услышанному; один шумно выдохнул, другой закрыл лицо ладонью. Рэйдан резко шагнул вперед, словно хотел что-то сказать; Роэнн, напротив, застыл, напряженно всматриваясь в отца.
Затем они заговорили почти одновременно — глухо, перебивая друг друга:
— Этот знак... он не должен был больше появиться.
— Столько веков — и снова?
— Не называй его имени...
Слова рушились друг на друга, пока в этой сумятице не прозвучало то, чего никто не хотел слышать:
— Вал'Кур'Энн.
Тишина наступила мгновенно, все замолкли, точно боялись даже вдохнуть. Лэйенвар провёл ладонью по столу, первым выходя из этого оцепенения, и поднял взгляд:
— Сегодня мы объявим траур.
***
Лебеди скользили по воде, нарушая тишину редкими протяжными криками. Солнце ложилось на их крылья золотыми пятнами, круги расходились всё дальше по глади пруда.
Лоэ сидела на скамье, сжимая в руках кусок хлеба. Мысли унесли ее далеко, и она даже не замечала, как птицы нетерпеливо вытягивают длинные шеи к ее ладони.
— Лоэ, — сказал Кайриль с улыбкой, — они ждут.
Пальцы княжны вздрогнули, и она очнулась, с лёгким смущением взглянув на принца. Маленькие крошки посыпались в пруд, и лебеди тут же ринулись ближе, толкаясь и шипя друг на друга.
Кайриль присел рядом, отломил кусочек и бросил в воду. Княжна опустила взгляд: как можно смотреть в глаза жениху, если этой ночью во сне она тянулась к другому?
Его ладони скользили по талии, сильные руки сомкнулись на запястьях, тёплое дыхание обжигало шею. Губы прижимались к её коже — горячо, жадно, и она отвечала сама, пуская всё ближе. Как в танце — только теперь не было ни музыки, ни расстояния: шаги превращались в поцелуи, движения — в страсть.
Вспоминать это было невыносимо — в животе тут же что-то скручивалось, разливалось тёплой волной. Лоэ прижала ладонь к ко лбу, будто жар можно было стереть одним движением.
Это ощущение было новым и неправильным. Даже если всё случилось лишь во сне — это казалось изменой. Она предавала Кайриля в мыслях, позволяла себе то, что обещанная невеста не должна была даже воображать.
— Лоэ, с тобой всё в порядке?
Лауэрлин вздрогнула, стараясь беззаботно улыбнуться.
— Да... всё хорошо...
В глазах Кайриля было столько нежности, что становилось ещё тяжелее. Он подвинулся ближе и осторожно коснулся её локтя.
— Лоэ, — произнёс он мягко, — я знаю, почему ты в последние дни такая растерянная. Я всё понимаю. Ты можешь ничего от меня не скрывать.
У княжны оборвалось дыхание.«Звёзды... он догадался». Лоэ едва не вскрикнула от ужаса: «неужели всё было написано у неё на лице?»
— Я... я не понимаю, о чём ты, — выдавила она поспешно.
Принц не отстранился. Напротив, взял её руку в свои ладони и мягко сжал. Его пальцы были теплыми и уверенными, и от этого её смущение только усилилось.
— Лоэ, умоляю тебя, не притворяйся передо мной. Я знаю про кулон. Знаю, что твой отец лишил тебя последней памяти о матери... и что ты несёшь эту боль одна. А я, твой жених, твой будущий муж, был слеп и глух к твоим страданиям.