Сначала слова Кайриля пролетели мимо сознания, будто были сказаны на чужом языке. Лауэрлин даже не сразу поняла, что именно услышала. Кулон? Он сказал это вслух? Кайриль, который никогда не знал, что в камне было что-то необычное, говорит так, словно понимает больше, чем должен.
Холод пробежал по коже. Это было невозможно. Он не мог знать. Не мог даже догадаться. В голове теснились мысли, одна страшнее другой: откуда? кто ему сказал?
— Кайриль... Откуда ты... откуда ты это знаешь?
— Лоэ, не важно, откуда я знаю. — Голос Кайриля дрожал от чувства вины, которое он не мог больше сдерживать. — Важно только то, что я виноват перед тобой. Всё это время я видел, что с тобой что-то не так, но думал — ты просто тяжело переживаешь отъезд в Империю, разлуку с домом. Я считал это естественным... и не увидел правды. А всё дело было в кулоне. Прости меня, Лоэ. — Он поднял её руку к губам и поцеловал пальцы. — Я люблю тебя и хочу помочь. Давай вместе убедим Лэйенвара вернуть камень до того, как мы уедем.
Как в полусне, Лоэ медленно поднялась со скамьи, не сводя глаз с принца. Кайриль встал следом, не отпуская ее руки.
— Я знаю, ты уважаешь своего отца, может быть, даже боишься просить у него. Но это не имеет значения. Эта вещь принадлежит тебе, Лауэрлин. Никто не имеет права отнимать ее. Даже князь. Пойми, это не просто украшение — это память о твоей матери, часть тебя самой. Ты не должна жить, чувствуя себя лишенной того, что твоё по праву. Я рядом, я помогу тебе, и мы вместе добьемся, чтобы кулон снова был у тебя.
Это были не слова её нежного, кроткого жениха. Кайриль никогда не умел говорить твёрдо, властно, с такой уверенностью, будто мир обязан склониться — теперь же каждое слово било, как удар.
Всё сложилось. Вопросы, что теснились в голове, — откуда он это знает, кто мог ему рассказать, — рассыпались. Ответ был очевиден. Император. Это он говорил сейчас через Кайриля.
На миг Лоэ показалось, что она не может вдохнуть, словно чьи-то ледяные пальцы сжали горло. Но если поддаватся этому ужасу было опасно.
Княжна никогда не была искусной лгуньей: любая ее выдумка звучала неуклюже, слишком открыто. И единственный, кого она, пожалуй, могла попробовать обмануть, был Кайриль — друг детства, доверчивый, честный. Мысль об этом жгла стыдом, но давала надежду.
— Послушай... — Лоэ мягко коснулась руки принца и заговорила тише, с притворной нежностью. — Не надо. Я сама поговорю с отцом, мы всё уладим. Ничего страшного. Если он считает кулон опасным... значит, так нужно. Я доверяю его воле...
— Хватит, Лоэ! — перебил принц неожиданно, и в голосе его прозвучала твёрдость, какой она прежде никогда не слышала. Он смотрел на невесту не со своей обычной мягкой улыбкой, а с какой-то обиженной решимостью. — Ты правда думаешь, что я слабак? Что я не способен постоять за тебя?
Он говорил горячо, почти с мольбой, но в каждом слове звучал непривычный металл.
— Если ты сама боишься пойти к Лэйенвару — я пойду. И скажу ему в лицо, что он должен вернуть тебе кулон. Поняла?
Лауэрлин уже открыла рот, пытаясь что-то ответить, но язык не слушался. В горле стоял ком — неужели он сейчас всерьез?
— Кайри... — сорвалось у неё, но договорить Лоэ не успела.
Над садами разнесся гулкий звон колокола. Он ударил так внезапно и сильно, что у княжны перехватило дыхание — этот зов был тревожным, созывающим.
Кайриль резко обернулся, еще крепче сжимая ее руку. В его глазах мелькнул тот же испуг.
— Пойдём. Что-то случилось.
***
Удар прокатился по двору — раз, другой, третий. Колокол звонил по павшим, и этот звук резал сильнее любого голоса.
Вильям был к этому готов: весть о трагедии ему донесли еще несколько часов назад. Теперь же скорбь вырывалась наружу вместе с медным гулом, наполняя весь замок, заставляя каждого разделить её.
В Венее горе всегда выплескивалась наружу: плачем, криками, песнями, что тянулись над свежей землей, как ветер над морем. Люди не прятали свои чувства — их делили со всеми, и в этом было облегчение.
Здесь же всё было иначе. Слуги двигались тише, чем обычно, в залах висели полотнища пепельного цвета, расшитые черной нитью. Старшие склоняли головы, младшие прикладывали ладонь к сердцу. Ни звука, ни стона. И всё же Вильям чувствовал: эта сдержанность была не равнодушием, а силой. Эльфийский траур казался безмолвным криком, от которого становилось тяжелее дышать.
Для Вильяма скорбь была личной. Он оплакивал Ардена.
Того, кто прошёл с ним сквозь леса, кто стоял рядом в бою и никогда не подводил. Арден остался у святилища, когда остальные вернулись, — и теперь его не стало. Не в честном поединке, а в жестокой расправе, какой не заслуживает ни один воин.