Лида резко поднялась и протянула ему руку.
– До завтра! Одумайтесь, Вадим. Сейчас я жалею, что проговорилась. Теперь вы совсем загрызете бедного Жору.
Крепко пожимая ей руку, Вадим подавил вздох.
– Лидочка, простите, но, может быть, вы никогда больше не протянете мне руки.
– Стоит ли на вас сердиться?
– Пока нет, но завтра вы меня будете избегать.
– Почему завтра?
Багрецов посмотрел на освещенные окна кабинета Курбатова.
– Я должен предупредить его, пока не поздно. Значит, кто-то серьезно интересуется здешними работами. Надо остерегаться. Сегодня им понадобилась ваша тетрадь, завтра – что-нибудь другое…
– Вы смешны, Багрецов. И мне вас жалко. Хотите оклеветать Кучинского? Но вы этого не сделаете, потому что я не хочу. Я вам доверилась и выдала чужую личную тайну.
– Нет, Лидочка. Она не может быть личной. Это серьезное дело.
– А вы подумали о Нюре? Ведь я знаю, что в записях у меня нет ничего секретного, а девочка может пострадать.
– Уверен, что Нюра почти не виновата. Ее обманули.
– Кучинский, конечно?
Вадим кивнул головой.
Лида круто повернулась и сказала зло:
– Идите. Торопитесь показать свою бдительность. Выслуживайтесь!
Ни минуты она не могла оставаться с ним рядом. Неужели он не понимает, что его поступок потянет за собой множество неприятностей? Хочет насолить Кучинскому, а пострадает Нюра. Нашел с кем бороться! Пострадает и она, Лида, нельзя оставлять тетрадь в общежитии. Павел Иванович сделает ей внушение. Кроме того, она навсегда потеряет доверие Маши и Нюры. Бедные девушки, как им приходится расплачиваться – одной за искренность, другой за любовь.
Лида ушла, а Багрецов, согнувшись, еще долго сидел на скамье. Он не раскаивался в своем решении и знал, что его. ждет. Лида не простит. Девушкам тоже все будет известно – она постарается оправдаться и укажет на истинного виновника их бед. Поговорить бы с Тимкой, но Вадим не мог нарушить своего обещания.
Но далеко не все предвидел Багрецов.
Немного спустя он уже сидел в кабинете Курбатова и рассказывал:
– Поймите, Павел Иванович, что каких-нибудь конкретных данных против Кучинского у меня нет. Но я много думал эти дня. Он хотел завоевать доверие девушек, расписывал беспечность столичной жизни, говорил, что здесь им не место…
Свет лампы под абажуром падал на лицо Курбатова и делил его на две части. Вадим видел лишь сжатые губы и выпуклый подбородок. Нельзя было понять, как инженер воспринимает его нечеткую, сбивчивую речь.
– Они не так наивны, как вы думаете, – сказал Курбатов и поискал под газетами спички. – Не поверят.
– Жорка хитрый. Любым шантажом, наконец, подлостью добьется чего нужно, вспылил Вадим, чувствуя, как в нем разгорается гнев. – Он боится, что его не оставят в Москве. Юлит, подлизывается. Ради карьеры способен на все…
Вадим уже не мог удержаться. Слова, ранее облюбованные им, куда-то разлетелись, а вырывались другие – ненужные и пустые.
Говорил он, что знает Жорку давно, что в Москве живут они в одном доме, что Жорка попал под дурное влияние, а сейчас и сам источник заразы. Говорил необдуманно, высказывал подозрения, будто третий кусок зеркальной плиты наверняка подобрал Жорка, так как больше некому.
Павел Иванович торопливо закурил и знаком остановил Вадима.
– Мне думается, вы пришли сюда из лучших побуждений. Завтра я вызову Мингалеву и спрошу о тетради. Но при чем тут Кучинский? Не знаю, что вы с ним не поделили, меня это не касается. Но ваши взаимоотношения мешают работе. И если так будет продолжаться, придется вас откомандировать в Москву.
Вадим широко раскрыл рот, будто задохнувшись:
– А Кучинский останется?
– Несомненно. В отношении вас он ведет себя вполне достойно. А вы над ним издеваетесь даже в лаборатории. Место, прямо скажу, неподходящее для сведения личных счетов.
Лицо Вадима налилось кровью.
– Не могу я хорошо к нему относиться. – Багрецов неосторожно повернулся, уронил со стола вазочку с карандашами. – Простите, сейчас подберу. – И, ползая по ковру, говорил хрипло: – Не могу улыбаться ему, руку жать, когда знаю, что он за тип. А еще комсомольский билет в кармане!
– Вот и докажите, что Кучинский его недостоин. На то есть комсомольская организация. Поговорите с товарищами.
Вадим собрал карандаши и поставил вазочку на стол.
– Особых преступлений за ним не числится.
– А вам хочется их найти? – Курбатов ткнул недокуренную папиросу в пепельницу. – Стараетесь, но неумно. Человек был за сотни километров отсюда, а вы подозреваете, будто в это время он раскалывал плиты. Мингалева брала тетрадь, а виноват тот же Кучинский. Все это дурно пахнет, молодой человек.
– Что вы хотите сказать?
Курбатов развернул газету, как бы давая этим понять, что Багрецова он не задерживает.
– Примите мой дружеский совет: ваши личные враги не обязательно должны быть врагами общества. И позабудем о вашей ошибке.
– А если я не ошибаюсь?
– Дорогой мой, вы плохо знаете жизнь. – Курбатов поднял неулыбчивые глаза. – Трудно поверить, что всего лишь за несколько дней Мингалева воспылала такой огромной любовью к Кучинскому, что ради него могла пойти чуть ли не на преступление. Надо лучше думать о людях.
– Дело не в Кучинском, – вырвалось у Вадима. – Ведь она не его любит.
– А кого же?
Ответь на этот вопрос Багрецов, и все бы обернулось иначе. Павел Иванович осмыслил бы его подозрения в новом свете, кое-что показалось бы ему справедливым, заслуживающим внимания. Но Вадим не ответил и тем самым разрушил и без того шаткие, ничем не укрепленные позиции. Уж если он решился идти к Курбатову с серьезным подозрением против своего недруга, то надо было отбросить лишнюю деликатность и говорить откровенно. Порой ничтожная ложь, как иногда называют ее – "ложь во спасение", оборачивается против тебя и становится непреодолимым препятствием на пути к доверию, которое ты хотел бы завоевать.
Так получилось и сейчас. Если Курбатов вначале не сомневался в искренности подозрений Багрецова – парень вспыльчивый, дал волю чувствам, все ему кажется непонятным в поведении Кучинского, – то теперь он уже ничему не верил. Злая клевета, мстительность. Ну и характерец созрел у юного товарища! Что же будет с возрастом?
Одна ошибка влечет за собой другую. Знал бы Вадим, что сейчас думает о нем Курбатов, постарался бы избежать случайных поступков, выдающих его с головой.
– Мне понятна ваша деликатность, – с холодной вежливостью сказал Курбатов. – Вам доверили личную тайну, ну и держите ее при себе. Если нужно, я узнаю другим путем.
Вадим вскочил, будто его подбросили пружины.
– Только у Нюры не спрашивайте! – Он умоляюще прижал руки к груди. – Очень вас прошу. Я не знаю, что с ней будет! В пески убежит!
– С вами, что ли? – грубо спросил Курбатов. Эта комедия начала ему надоедать. – И здесь Кучинский мешает?
Вадим лишь жалко улыбнулся. Никогда он не выдаст Нюрину любовь, к ней надо относиться бережно – она первая. Лида тоже не будет в претензии: что мог, то скрыл, а насчет Кучинского предупредил.
– Не торопитесь, – сказал Курбатов, когда Вадим, пожелав ему покойной ночи, пошел к двери. – Я вас задержу на минутку.
Открыв дверцу шкафа, инженер вынул оттуда соломенную шляпу ("Вот она где!" – мелькнуло в сознании Багрецова), развязал марлю и, указывая на блестящий круг пластмассы, спросил:
– Ваша идея?
Опять, как и в прошлый раз, когда Курбатов застал его за выпиливанием этого круга, Вадим покраснел и лишь кивком головы сознался – не только идея, но и шляпа его.
– Зачем вы перебросили ее через изгородь, кому?
– Я не перебрасывал.
Курбатов еле сдерживался, чтобы не вспылить. Да ведь в караульном помещении все сирены гудели, когда переброшенная через живую изгородь шляпа пересекла невидимый луч фотоблокировки. Тут же, возле стены, ее и нашли. Сначала удивились – кому это пришло в голову так развлекаться? Но потом, когда сняли марлю, дело обернулось иначе. Остроумный способ маскировки! Загадка осложнялась еще и тем, что вскоре выбежал техник Багрецов, искал то ли шляпу, то ли еще кого. Проследили. Однако до самого вечера к стене никто не подходил.