Наконец Кучинский поднял глаза.
– Вы меня поставили в очень неловкое положение, Павел Иванович. Я выполнял секретное поручение главка, а вы…
– От кого? От меня секретное?
– Именно от вас. Но я надеюсь, что это останется между нами. Я же не имею права…
– Опять мудрите, Кучинский.
– Могу замолчать.
Жорка обнаглел. После того как он выдал себя, терять нечего. Но можно еще заручиться признательностью Курбатова за то, что ему станет известен секрет его недоброжелателей в главке.
– Но мое молчание не в ваших интересах, Павел Иванович.
– Мои интересы вас не касаются. Подумайте о своих, а потому рассказывайте. Итак, вам было поручено переслать в главк образец с восьмого сектора?
Жора втянул воздух сквозь зубы.
– Выходит, что так.
– Данные из тетради Михайличенко тоже? Кому? Кто вам давал задание?
– Только не подведите меня, – предупредил Кучинский. – В главке потребовали, чтобы поручение осталось в секрете.
– Неудачно придумано, товарищ Кучинский. Какое отношение вы имеете к главку, чтобы получать от него секретные задания? Кто вы? Студент-недоучка. Павел Иванович вертел в пальцах карандаш, как бы желая его переломить. Уж очень наглой показалась ему выдумка Кучинского. – Неужели я могу поверить, что государственная организация будет прибегать к вашей помощи, когда ей ничего не стоит получить от меня любые образцы с любого сектора, все расчеты и все данные.
– А если хотят, чтобы вы не знали об этом? Щадят ваше самолюбие?
– Вы не так уж глупы, чтобы не понять, как это наивно. Руководители главка нашли случайного человека и послали его колоть плиты у Курбатова? Забавно.
– Почему случайного? – обиделся Кучинский. – Меня там хорошо знают.
– Кто, например?
Единственного знакомого из главка хотелось бы не выдавать, но обстановка сложилась столь неблагоприятно, что не назвать никого – значит вызвать новые подозрения, а этого Жора боялся больше всего.
– Знает меня товарищ Чибисов, – растягивая слова, проговорил Кучинский. Потом, потом… Ну, в общем, сейчас не помню…
– Задание исходило от Чибисова?
Пришлось сознаться. Павел Иванович спросил еще о некоторых деталях и отпустил Жору с миром.
"Будет проверять, – думал Кучинский, возвращаясь в общежитие. – Пошлет письмо начальству, вызовут Чибисова и спросят. А вдруг он откажется? мелькнула тревожная мысль. – Тогда, Жора, будь здоров, влипнешь как пить дать. Разговор с Чибисовым был без свидетелей, а он парень себе на уме, продаст друга за копейку. Скверная петрушка получается".
Этой ночью Кучинский уснуть не мог. Вертелся с боку на бок, простыни казались липкими от пота, горячими, как компресс. Он сбрасывал их, ходил босиком по комнате, пил воду, с завистью смотрел на Тимофея и Димку. Видно, что совесть у них чиста, – спят так крепко.
Жора ненавидел их покой, их чистую совесть. Димка спит. А разве не он во всем виноват? Хорошо бы поймать настоящую фалангу и пустить к нему под одеяло. Какой бы визг поднялся в доме! Но сделать это невозможно. Жора не боялся ни фаланг, ни скорпионов, а боялся Димки. Его резкости, прямоты, ясных открытых глаз. У Жоры врагов почти не было. Все друзья, все хорошие. Ему многое прощали, а потому и он относился ко всем благодушно.
Но все перевернулось в мире! Будь оно проклято, это золотое зеркало! Тут все враги, предатели, все до одного. Враги явные, вроде Димки и глупой Нюрки. Теперь и Курбатов враг. Михайличенко – тоже. Бабкин и Маруська с ними заодно.
Хотелось сорвать на ком-нибудь зло, отомстить, заставить помучиться. Почему же один Жора должен отвечать за ошибки? Другие и не так ошибаются, а выходят сухими из воды. Взять хотя бы эту дуру Нюрку. Рассиропилась перед начальством, посморкалась в платочек, тем дело и кончилось. А кто засыпался? Кто выдал Жору? Она, только она!
Лишь под утро Кучинский заснул тяжелым сном и чуть не опоздал к завтраку. У двери в столовую он лицом к лицу встретился с Нюрой. Она, видно, хорошо выспалась – свеженькая, с легким румянцем на щеках. На ходу доедая бутерброд, спешила в аккумуляторную. Кучинский преградил ей дорогу.
– Сияете, Нюрочка! Приятного аппетита. Ну как, объяснились? По глазам вижу.
Нюра сунула бутерброд в карман белого фартука.
– Пустите меня, – сердито сказала она и метнулась в сторону.
Опять Кучинский встал на пути. Нюра огляделась, ища защиты. Никого не было.
– Значит, не решаетесь? – Жора сладко вздохнул. – Жалко мне вас, Нюрочка. Если до вечера не пошлете ему письма, придется помочь. Заявлюсь к нему и скажу: "Павел Иванович, дорогой, не велите казнить, велите слово вымолвить. Есть на свете красавица писаная, льет она слезы горючие…"
Зачем он издевается? От обиды у Нюры стали мокрыми ресницы. Сунулась в карман за платком, надкушенный бутерброд упал на песчаную дорожку. Нюра перепрыгнула через узкую клумбу и скрылась за домом.
Жора с усмешкой поднял бутерброд.
– Закон Джером-Джерома: обязательно падает маслом вниз.
– А другие законы ты знаешь? – услышал он знакомый голос.
Бабкин, словно он из-под земли вырос, стоял перед ним, засунув руки в карманы. Поза была воинственная.
– Не знаю, какие законы тебя интересуют, – процедил Жора, поглядывая на него сверху вниз, – но ни в одном из них, старик, не сказано, что нельзя пошутить с девочкой.
– Но есть и другие законы, неписаные.
– Например?
– Законы дружбы, товарищества. Короче говоря, прекрати издеваться над девчонкой.
Кучинский презрительно повел плечами, зевнул и, рассматривая свои отполированные ногти, небрежно заметил:
– Вам, товарищ Бабкин, интеллект не позволяет оценивать мои поступки. Пишите заявление, куда вам заблагорассудится, но не забудьте приложить письменные доказательства.
– Мозгляк! – Тимофей сдвинул на затылок кепку. – Если ты еще хоть раз подойдешь к Нюре ближе, чем на три метра, и скажешь ей хоть слово, то пеняй на себя.
– Павлу Ивановичу пожалуешься?
Жора понимал, что никто не будет жаловаться Курбатову, – ведь он не должен знать о несчастной Нюркиной любви.
Бабкин в самом деле растерялся и не нашелся с ответом. А Жора, злорадно посмеиваясь и прищелкивая пальцами, допытывался:
– Так что же мне за это будет? Милиционера, старик, позовешь? Свисток. Протокол – и пожалуйте бриться.
– Можешь смеяться сколько угодно, но попробуй ее обидеть! Тогда узнаешь!
– Что узнаю?
Жорка вплотную придвинулся к Бабкину и увидел у себя под носом внушительный кулак.
– Вот что! – ответил Тимофей, затем пояснил свой недвусмысленный жест: Нас с Димкой двое. Вытащим тебя за ограду и дадим жизни.
– Пять лет за хулиганство.
– Ничего, умные люди разберутся. А ты как же думал? Человек идет ночью по улице, видит – негодяй обижает женщину. Что же он, побежит писать заявление на обидчика? Даст в морду – и все.
– А тот ему сдачи. – Жора внушительно покачал кулаками.
– Бывает, конечно, – согласился Бабкин. – За справедливость можно и пострадать. Иначе негодяев много разведется.
– Но, но, полегче на поворотах! Какие такие негодяи?
– Обыкновенные. Обижают тех, кто послабее. Как говорится: "Молодец против овец, а на молодца и сам овца".
Жора опустил кулаки и смерил Бабкина презрительным взглядом.
– Тоже мне молодец! Посмотрел бы в зеркало.
– Спасибо. У меня на лбу никаких отметин нет, а у тебя уже есть и еще будут в разных местах. Если, конечно, не послушаешься благоразумного совета. Кстати, не забывай, нас двое.
С этими словами Бабкин повернулся и пошел вразвалочку, не спеша.
Жорка сверлил Бабкина ненавидящим взглядом и видел спокойную, безмятежную спину. Белая гимнастерка плыла, надуваясь, как парус.
Это спокойствие удручало Кучинского. Под белым полотном гимнастерки угадывались крепкие мускулы, плечи были широкие, кулаки, наверное, тяжелые. Если же добавить к нему еще и Димку, парня вполне приличного роста, то, может быть, действительно прислушаться к голосу благоразумия? Считать синяки из-за плаксивой девчонки, которая тебя вовсе и не интересует, по меньше мере глупо.