Глава 16
ЗОЛОТОЙ ЦВЕТОК
За синеющими барханами светился красный купол солнца. Он спускался все ниже и ниже, пока не стал похож на огромную раскаленную заклепку. Но вот и заклепка скрылась в песке. Наступил вечер. Багрецов выключил приборы, сел на подоконник и, глядя на последние отблески заката, стал ждать, когда освободится Лида. Она что-то писала в дневнике. Потом отложила перо, спрятала тетрадь в ящик и спросила Вадима:
– Вы остаетесь?
Вадим соскочил с подоконника, резко шагнул к ней.
– Это не жизнь, а черт знает что! Ну что вы на меня дуетесь? Ведь я хотел сделать как лучше. – Он говорил быстро, проглатывая окончания слов. – Ну не умею, характер такой. Зачем же меня мучить?
– Кто вас мучает?
– Прежде всего вы, Лидочка. Все эти дни я сижу, как мышь под стеклянным колпаком. Я задыхаюсь, а вы наблюдаете и в тетрадочку записываете. Ждете, что будет дальше. Не могу я без вашей дружбы. Я хочу говорить с вами, петь, смеяться и видеть вокруг живых людей, а не мумий.
Лида насмешливо поклонилась:
– Благодарю вас. Очень похожа.
– А что? Разве не верно? Сколько дней вы все терзали меня своим молчанием! Слова не вытянешь. Сердце у вас есть, Лидочка?
Чуть заметная улыбка показалась на полных губах Лиды. Не могла она сердиться на него.
– Улыбайтесь, Лидочка. Ну, еще! Еще! Ради этого я готов на все. Помните у Маяковского: "Что хотите буду делать даром: чистить, мыть, стеречь, мотаться, месть. Я могу служить у вас хотя б швейцаром. Швейцары у вас есть?"
Лида рассмеялась.
– Все?
– Нет, это только начало. Теперь мы с вами горы свернем. Надо всех сделать счастливыми!
– И Кучинского?
– У него другие понятия о счастье. Помните, когда-то были вредители сыпали песок в подшипники. Кучинский не портит машин, но ради своей выгоды сеет злобу и подозрения. Это хуже вредительства.
– Немножко преувеличили, но в основном правильно. Анечку жалко…
– Поговорите с ней, Лидочка. Ведь ради нее я к вам и подлизываюсь. Нельзя оставить Нюру без нашей помощи… Неужели Павел Иванович ни о чем не догадывается?
Лида печально улыбнулась. Не все ли равно, догадывается или нет? Ничего хорошего из этого не выйдет. Она часто ловила на себе пристальные взгляды Курбатова и в значении их не обманывалась.
– Сегодня же вечером поговорите с Нюрой, – настаивал Вадим. – Вы знаете, как подойти.
– Попробую, – пообещала Лида, но ей хотелось этого разговора избежать.
В последние дни при встречах с Курбатовым она испытывала какое-то неясное волнение и безуспешно старалась вызвать в памяти образ друга, оставшегося в Москве. Но образ расплывался. Она забыла, какие у него глаза, и даже голос его забыла. Да и думать о нем почему-то не хотелось.
А Нюра… О чем же говорить с ней? Сочувствовать – значит притворяться, обманывать ее и себя.
Лида отошла к окну. Красный отблеск заката лежал на зеркальных плитах. Они светились как бы изнутри, лишь черные тени деревьев рассеивали это обманчивое впечатление. За спиной – легкий шелест страниц. Вадим все еще не уходил. Он рассеянно перелистывал книгу, ждал и не решался возвратиться к деликатному разговору о Нюре. Видно, молчание Лиды показалось ему неслучайным.
Ничего не решила Лида. Да и как решить, когда нельзя разобраться в неясных чувствах своих! "Какие же у него глаза? – вертелось в голове. – Как он говорит?" Будто вспомни она это – и все разрешится. "Не помнишь, не помнишь, шептал язвительный голосок. – Значит, не он, не тот". И перед ней возникало лицо Павла Ивановича, знакомое в мельчайших деталях. Она видела не только глаза, чуть зеленоватые, с припухшими веками, сросшиеся брови, но и даже царапину на верхней губе.
Если бы она и в самом деле полюбила Курбатова, то слезы всех девушек мира не заставили бы ее отказаться от этой любви. А любит ли она? Лишь легкое волнение… Неизвестно, к чему оно приведет.
– Вы знаете, что Кучинский перестал подтрунивать над Анечкой, – сказала она Вадиму. – Он даже ее боится. Странная метаморфоза!
– Удивительная, – подтвердил Вадим. – Как в некоторых пьесах, где отрицательный тип в последнем действии обязательно перековывается.
– Это вы его убедили?
– Куда мне! – Вадим махнул рукой. – Полное отсутствие педагогического таланта. А вот Бабкин – это талант. Подумать только, один раз поговорил с Жоркой, и тот сразу же перековался. Фантастика!
– Интересно бы узнать, какими методами убеждения он пользовался. Вы спрашивали?
– Секретничает. Даже мне не говорит. Метод, мол, старый, и пользоваться им надо умеючи.
Выходя с Лидой из лаборатории, Вадим вновь напомнил о Нюре.
– Эх, если бы мне было лет шестьдесят! – с сожалением сказал он. – С таким опытом я бы придумал что-нибудь. Неужели и при коммунизме люди будут страдать от любви?
– Никуда от этого не денешься.
– Значит, полное счастье невозможно?
– Нет, Оно беспредельно. Никто не знает, где оно начинается и где кончается.
Маша еще не приходила с дежурства. Нюра лежала на кровати, свернувшись в комочек, и читала. Последние дни она избегала оставаться с Лидией Николаевной наедине. Заметив ее в дверях, Нюра закрыла книгу и, спросив, сколько времени, спустила ноги с кровати.
– А я думала – еще шести нет.
Лида нерешительно перебирала книги, разложенные Нюрой на столе: грамматика, история…
Быстро переодевшись, Нюра запрятала под косынку свои обесцвеченные волосы – стала стесняться их, ждала с нетерпением, когда отрастут новые, – подошла к двери, но Лида ее окликнула:
– Анечка, посидите со мной. Или вы очень торопитесь?
Молча возвратившись к столу, Нюра переложила книги с места на место и присела на краешек стула.
– Сегодня утром на шестом секторе что-то случилось, – сказала она, рассматривая свои рабочие, потрескавшиеся руки. – Напряжение снизилось. Песок, видно, плохо сдували.
– Павлу Ивановичу сказали?
– Маша говорила…
Лида почти два года была секретарем комсомольского бюро курса, выступала с речами и докладами, слова лились свободно, нанизываясь цепочкой одно на другое. Так почему же она сейчас не может связать двух слов, когда перед ней обыкновенная девушка, работница. Твоя подруга, в конце концов.
Что ей сказать? У себя в институте Лида выступала по теме "Любовь и дружба", и ей аплодировали. Но там было "вообще", а тут…
Молчание становилось нестерпимым, и Лида наконец спросила:
– Анечка, вы мне верите?
– Верю, – прошептала та и еще ниже склонила голову.
Торопливо, боясь, что Нюра убежит, Лида говорила, что ей все известно, что она скоро уедет и никогда не будет вспоминать Павла Ивановича, так как, "возможно", – она подчеркнула это слово, – она любит другого, и пусть Нюра не беспокоится за свою любовь, Лида ей не помешает…
Говорила и чувствовала в словах какую-то фальшь. Ничего они не изменят. И если Павел Иванович любит не Анечку, а ее, если это не простое увлечение, а сильное чувство, то ни время, ни расстояние тут ни при чем. Приедет Павел Иванович в Москву, а оттуда вместе с Лидой поедет в новую лабораторию…
А Нюра плакала. Зажатым в кулачке платком, вытирала слезы, частые, крупные.
Лида привлекла ее к себе, обняла, приговаривая:
– Не надо, девочка, не надо… Я все знаю… все знаю.
– Ничего вы не знаете. – Нюра резко освободилась. – Ой, как совестно, Лидия Николаевна! Ведь я тетрадь доставала… для этого черта, – она еще пуще залилась слезами, – чтобы вы… вы скорее уехали…
Дождавшись, когда Нюра успокоится, Лида попросила объяснить, что за связь между ее отъездом и тетрадью. Нюра рассказала, потом бросилась к ней на шею, молила о прощении, плача навзрыд. И Лида понимала, что даже не любовь, а совесть причинила ей столько страданий, и если совесть эта не чиста – нет человеку счастья.