– Приветствую категорически! – сказал он, сгибаясь в поклоне и снимая воображаемую шляпу. – Как, девочка, жизнь молодая?
– Оставьте меня, Аскольдик. – Нюра хотела было пройти мимо, но тот заступил ей дорогу.
– Мы, кажется, сегодня не в духе? Мы, кажется, всех презираем?
Древнее мужественное имя Аскольд, по обычаю всех мам, превратилось в уменьшительное. Родители искали красивое имя, хотели назвать Арнольдом, Альфредом или Эдуардом, но, видимо вспомнив про Аскольдову могилу над Днепром, где молодые супруги часто гуляли, решили так и назвать своего первенца.
Было бы чересчур банальным рассказывать о том, как растили своего единственного отпрыска обезумевшие от счастья родители. Но вот он стал взрослым, кое-как получил аттестат зрелости, потом не без помощи папиных друзей устроился в институт. Это событие было ознаменовано достойнейшим образом. Папа Аскольдика – директор производственного комбината, выпускающего то ли ковры, то ли набивные ткани, – вознаградил утомленного мальчика за самоотверженный труд, купив ему новенький "Москвич". В течение первых семестров "Москвич" постарел на двадцать тысяч километров, что не могло не отразиться на студенческой судьбе Аскольдика. Когда же ему было заниматься? Ведь столько хорошеньких девушек жаждали прокатиться в его машине! "Москвич" был сдан в ремонт, что дало возможность его владельцу, исключенному из института за неуспеваемость, подумать о своем дальнейшем образовании. Он решил перейти на заочное отделение. Но для этого нужна справка с места работы. А где ее взять?
Свет, как говорится, не без добрых людей. Стоило лишь товарищу Медоварову несколько раз появиться в папином кабинете, как Аскольдик был оформлен в НИИАП – правда, на очень скромную должность помощника фотолаборанта. (Римма с усмешкой утверждала, что здесь учитывалась его склонность к фотографированию девушек на пляже.)
Аскольдик великолепно устроился. Всю работу по проявлению и печатанию фотоматериалов к отчетам и диссертациям выполнял сам лаборант, у которого не было состоятельного отца, а потому при сдельной оплате эта система оказалась подходящей для обоих сотрудников фотолаборатории. Аскольдик даже умудрялся приезжать в институт через день. Сегодня он приехал уже на другой машине. "Москвич" оказался мальчику тесным.
– Итак, – изгибаясь перед Нюрой, разглагольствовал Аскольдик, – вы гнушались моим стареньким "Москвичом", а теперь вон она, моя лошадка.
Широким жестом он показал на стоявшую в тени здания бирюзовую "Волгу".
– Товарищ Поярков хоть и ведущий конструктор, а ведет себя несолидно, продолжал Аскольдик. – Не понимает он красоты жизни. В прошлый раз я вас видел с ним в ресторане. Неужели он провожал вас домой в автобусе? Разве это мужчина?
– А вы? – Нюра смерила его презрительным взглядом.
Не первый раз приходится терпеть его приставания. Да кто он такой? Красноносенький мальчишка, прыщеватый, слюнявый. Мальчишка в полном смысле этого слова, – которого до сих пор родители чуть ли не на руках носят, отчего он возомнил себя личностью единственно достойной внимания. На танцплощадках без труда завязываются знакомства, и дурочек там достаточно. (Ах, если бы матери знали, что такое танцплощадки!) Все сходило мальчику с рук, ибо он был на редкость хитер и осторожен.
Даже Римма, постоянная посетительница танцплощадок и в какой-то мере близкая по духу этому резвящемуся мальчугану, старалась реже попадаться ему на глаза, боясь, что придется с ним танцевать, – за отказ подобные молодчики жестоко мстят. Она как-то призналась Нюре, что потом долго моет руки, вытирает шею одеколоном, чтобы уничтожить даже память от его неприятного дыхания.
Аскольдик подбирался к уху, нашептывал что-то липкое, грязненькое, и Римме физически было не по себе.
Не мудрено, что Нюра раз и навсегда отвергла внимание Аскольдика, но по другим причинам. Он мог рассуждать о свободе творчества, о западной цивилизации, читать хрипловатым баском декадентские стишки, говорить о книжных новинках, о падении современного искусства. И все это было чужое, наносное. Никакого собственного мнения, все понаслышке, все ради острого словца и показной смелости. А вообще в глазах Нюры он был просто мелким пакостником.
Нюра спускалась по ступенькам и, не глядя на Аскольдика, который увязался за ней, пошла по песчаной дорожке, обсаженной чахлыми деревцами.
– У вас, девочка, отсталые взгляды, – нарочито гнусавя, цедил сквозь зубы Аскольдик. – Я считаю, что у каждого настоящего мужчины должна быть собственная машина.
– А у вас разве собственная?
– Могу предъявить права. Там указано, кто владелец машины.
– Вы ее сами купили?
Аскольдик снисходительно повел острыми плечиками и полез в карман за сигаретами.
– Угонять чужие машины я не пробовал.
– Но все-таки она чужая, – упрямо сказала Нюра. – Вы сколько здесь получаете?
– На сигареты хватает. – Аскольдик помахал зажженной спичкой и бросил ее через плечо.
– Значит, машина куплена не на собственные деньги, Вы их не заработали.
– У некоторых студентов тоже есть свои машины. Вы думаете, они покупаются на стипендию?
– Не знаю, – вздохнула Нюра. – Но только детям не дают играть со спичками.
Она хотела было сказать, что собственная машина в руках неоперившегося юнца – явление противоестественное.
Совсем иной спорт его интересует. Римма, правда, очень глухо, но кое-что порассказала, для каких надобностей подчас использовался папин подарок. Однажды Римма, которую Аскольдик с приятелем вызвались отвезти с танцплощадки домой, выпрыгнула из машины чуть ли не на полном ходу. Конечно, разные бывают ребята, честные и хорошие, им можно доверять "Волги" и "Москвичи", но ведь и от хороших, послушных детей родители прячут спички.
Да. Хотела сказать, но вспомнила о своих неприятностях, о неудаче Пояркова – и все другое, постороннее вылетело из головы. К тому же этот мальчишка ничего не поймет. У него свои жизненные установки, свои пути.
Приблизясь вплотную к Нюре, но все же боясь взять ее под руку, Аскольдик вкрадчиво зашептал:
– Почему вы никогда не бываете со мной? Ведь у меня могут быть серьезные намерения.
Нюру душила злость, ей хотелось побольнее оскорбить, обидеть мальчишку, чтобы навсегда освободиться от его противной навязчивости.
– Я не понимаю, что означают на вашем языке "серьезные намерения"?
Пряча суетливые глазки, Аскольдик выдавил из себя:
– Ну, как обычно… Вполне официально.
– Короче говоря, – зло усмехнулась Нюра, – товарищ Семенюк предлагает мне руку и сердце?
Он жалко сморщился и засопел.
– Несколько старомодное определение. Но почему бы и нет?
– Спасибо за честь! Но мне кажется, что вам еще рано строить семью. Сами же говорите, что зарабатываете только на сигареты.
– Ах, вот что вас интересует? – Аскольдик приосанился. – Тогда разрешите вас успокоить. У моего папы достаточно средств, чтобы…
Нюра перебила его:
– Но ведь я отвечаю не на папино предложение. А вы еще мальчик.
– При чем тут возраст? Лермонтов уже в двадцать лет был Лермонтовым.
– Смелое сравнение. Только я говорю не о ваших годах, а о вашем будущем. Что вы умеете делать? Какая у вас цель впереди? Где…
– А если я ищу себя? – заносчиво оборвал ее Аскольдик. – Вам должно быть известно, что таланты проявляются не сразу. В институте, например, я редактировал журнал. Он был довольно оригинального направления… Вы же не знаете моих работ…
– Забавно.
– Зря иронизируете, девочка. Сейчас я не могу предъявить вам ничего оригинального. Да и что стараться! Все равно не напечатают. Приходится чепухой заниматься. Может быть, вам попадались в местной стенной печати некоторые мои опусы? Безделушки, конечно, ничего серьезного. Но советую взглянуть хотя бы на свежую газетку. Там кое-что есть про нашего общего знакомого.