– Сегодня воскресенье, и к тому же вечер. Да и вообще никто в это дело не будет вмешиваться. Сами должны решать.
– Ну что вы от меня хотите, золотко? Я стрелочник и выполняю утвержденную программу. Инициативу, конечно, от нас сейчас требуют, но ведь к этому привыкать надо. Хорошо вам, Афанасий Гаврилович…
Набатников еле сдерживался. Самым неприятным в этом разговоре было то, что в свое время, по долгу секретаря партийной организации, Набатникову пришлось заниматься персональным делом Медоварова, в результате чего тот получил выговор и был освобожден от работы в институте. Если сейчас чересчур нажимать на пострадавшего Толь Толича, то его друзья могут приписать Набатникову травлю, сведение личных счетов с осознавшим свою ошибку честным коммунистом, тем более что выговор с него давно сняли за самоотверженную и безупречную работу.
Этим умело пользовался и сам Медоваров. Тогда на партсобрании Набатников во всеуслышание признался, что за нечестный поступок в экспедиции в пылу раздражения оскорбил коммуниста Медоварова, назвав его "паршивым человеком". Толь Толич подал жалобу, и Набатникову пришлось извиниться перед обиженным.
А потом, когда по просьбе самого Набатникова на отчетно-выборном партсобрании его кандидатуру отвели, друзья Толь Толича пустили слух, что это неспроста, что где-то в более высоких инстанциях разобрались в деле Медоварова и предложили освободить профессора Набатникова от обязанностей секретаря партбюро. Слухи есть слухи, не до каждого они доходили, проверять смысла не было, к тому же Набатников уехал, а Медоваров вновь воскрес на руководящей должности. В НИИАП его даже выбрали в партбюро. Справедливость восторжествовала, и теперь Толь Толич мог разговаривать с бывшим своим врагом весьма снисходительно. – - У вас все, Афанасий Гаврилович? А то меня здесь народ ждет. Готовлюсь к отлету.
– В Москву? Согласовывать?
– Зачем же? Все давно уже согласовано. Вместе с Поярковым к вам прилечу, Афанасий Гаврилович. Как положено: печати проверить, пломбы. Сам ведь ставил, сам и отвечать должен.
– Но сюда прилетел Борис Захарович. Вы что, ему не доверяете?
– Отнюдь, товарищ профессор. Только вот что-то там с аккумуляторами стряслось. С анализатором неблагополучно. По чьей вине? Нашей или временно прикомандированного к НИИАП товарища Дерябина? Проверим сообща, так сказать, для выяснения истины. Согласны?
– Хорошо, – отмахнулся Набатников. – Теперь скажите…
– Одну минуточку, – прервал его Толь Толич. – Разрешите взять с собой кое-кого из специалистов…
Но тут ему уже не дал договорить Афанасий Гаврилович.
– Меня это не интересует. Я не пойму вашего упорства. Почему вы противитесь подъему "Униона"? Есть какие-нибудь серьезные возражения, кроме тех, которые вы уже называли?
– Простите, товарищ профессор, но они не для телефонного разговора.
– Здесь Борис Захарович упоминал насчет двух парней… Это, что ли, вас останавливает?
– Шутки изволите шутить, Афанасий Гаврилович. Я сам проверял, с вашего разрешения.
– Но ведь они куда-то пропали? Матери Багрецова звонили?
– С вашего разрешения, сумели и это сделать. Днем она получила телеграмму от сына: "Жив, здоров. Привет от Люды".
– А кто такая Люда? Где она живет? Узнавали?
– Мы слежкой не можем заниматься, дорогой Афанасий Гаврилович. Не положено, здесь дело сугубо личное.
– Но если вы уверены, что этих данных вполне достаточно, что людей в диске нет, тогда чего же упорствовать?
– Ах, Афанасий Гаврилович, не жалеете вы нас, грешных. Простите, вызывает Москва. – В репродукторе послышался щелчок, и все замолкло.
Набатников бессильно откинулся на спинку стула.
– – Ну что ты на это скажешь?
– А если он прав? – рассеянно поглаживая щеточку седых усов, сказал Борис Захарович. – Прав со своей точки зрения. Предположим, что из-за него ты упустил время и не смог исследовать… ну, вроде как необыкновенное явление природы. Завтра ты устроишь скандал, скажешь, что тебе мешают работать. Ну и что же? Кто-нибудь из начальства пожурит Медоварова – дескать, надо было пойти навстречу уважаемому профессору, и этим дело кончится. Так, собственно говоря, и рассуждает Медоваров. Но ему прекрасно известно, что ежели бы он взял на себя смелость нарушить утвержденную программу да, избави бог, здесь бы приключилась какая-нибудь неприятность… Кто тогда будет в ответе? Профессор Набатников?
– Да. Конечно.
– Ну и что же? В чем виноват профессор? Обыкновенный неудачный эксперимент. Мало ли чего не бывает, смягчающие вину обстоятельства и прочее. А Медоварова выгонят, да еще с треском… Зачем же ему рисковать?
Из громкоговорителя послышался долгий гудок, затем голос радиста:
– Афанасий Гаврилович, вы еще здесь? НИИАП спрашивает.
Через минуту сквозь провод протиснулся льстивый голосок Медоварова:
– Добился, добился, Афанасий Гаврилович. Все улажено. Передаю управление. Только не подведите меня. Осторожненько.
– С кем согласовали? – спросил Набатников.
– Замнем для ясности, Афанасий Гаврилович. Для вас я человек маленький, но ведь есть люди, которые и со мной считаются.
Набатников сразу подобрел и, уже посматривая на дверь, чтобы скорее бежать наверх, благодушно заметил:
– Ну что вы, Анатолий Анатольевич? Разве я когда-нибудь в этом сомневался?
Выходя из будки, Набатников повернулся к Борису Захаровичу:
– Неужели Медоваров запрашивал Москву? Звонил кому-нибудь домой? Или просто сам рискнул?
– Для риска у него должны быть очень серьезные основания. Во всяком случае, мне непонятна эта игра. Помните, как он медлил с отправкой? Вдруг звонок – и все решилось.
– Оставим его в покое, – перешагнув сразу через две ступеньки, сказал Набатников. – Смотрите…
Он остановился в дверях и, протягивая руки к самому яркому экрану, где бушевал весенний ливень, облегченно вздохнул:
– Все тот же. Летим к нему навстречу.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Теперь посмотрим, что делается наверху. До чего же
подлая птица этот черный стервятник! Не будь его – все
обошлось бы иначе.
Бабкин уже несколько раз окликал Димку, чтобы тот пришел в кабину и послушал работу ЭВ-2 и других приборов. Димка не отвечал. Обеспокоенный молчанием, Тимофей возвратился в коридор. Никого!
Синий сумеречный свет проникал сквозь люк и отражался на потолке бледным круглым пятном.
– Нашел время для шуток, – пробормотал Бабкин, стараясь подавить охватившее его волнение. – Димка! – со злостью крикнул он в темноту. И уже тревожно: – Димка!..
Ответа не было. Неподалеку что-то зашуршало. Бабкин подошел ближе. По краю люка скользил блестящий трос.
– Димка, вернись! Вернись, я тебе говорю!
Трос натянулся. Бабкин осторожно подергал его в надежде, что Димка заметит этот сигнал и возвратится. Сигнал был принят, но Димка не возвращался.
Все еще не понимая, как Димка, никогда не отличавшийся храбростью, смог решиться на такой поступок, Тимофей немного освободил трос. В голову лезли всякие тревожные мысли. Хорошо ли Димка застегнул ремень? Не сорвется ли случайно? В руках холодной струйкой скользил трос. Тимофей боялся выпустить его из рук и часто сжимал до боли в ногтях.
Резкий рывок! Тимофей падает, ударившись о край люка. Трос обдирает кожу с ладоней и проваливается в пустоту. Трещит лебедка.
Сквозь шипение и вой двигателей прорывается сдавленный крик. Барабан лебедки продолжает вертеться.
Бабкин скользит по ее гладкому кожуху окровавленными руками. Барабан остановить невозможно: все закрыто. Сквозь прозрачный кожух видно, как блестят и, пересекаясь, вздрагивают последние метры стального троса.
Выдержит ли он рывок, когда Димка повиснет в пустоте? Что делать? Оторвать провода от реле? Но, может быть, трос тогда выскользнет? Не знает этого Тимофей. Не знает! В отчаянии всем телом он падает на лебедку.