– О таких вещах, золотко, не расспрашивают. – Толь Толич пригладил похожие на подсолнушки усы. – Может, и министр, а возможно, и кто-нибудь другой. – И опять по привычке, как бы невзначай, поглядел на потолок.
Римма вздохнула:
– Вот бы познакомиться…
Будем к ней снисходительны. Не только пустенькую девчонку, но и зрелых, умудренных опытом людей Толь Толич не раз вводил в заблуждение своим многозначительным поглядыванием на потолок. Кто знает, кого он имеет в виду?
* * * * * * * * * *
В самолете стало жарко. Поярков повернул блестящий цилиндрик над головой и направил на себя освежающую воздушную струю. Его мягкие, уже с проседью волосы поднялись вверх.
Он придержал их ладонью, потом, как бы вспомнив о чем-то, встал и, опираясь на спинки кресел, прошел в кабину, к радисту, чтобы узнать, нет ли сообщений от Дерябина.
Как и было намечено по новой программе, согласованной с Поярковым, "Унион" будет подниматься вверх, останавливаясь на разных высотах. Даже в ионосфере он может висеть в пространстве, словно вертолет в воздухе. В данном случае используется система, в принципе похожая на реактивные винты. Таким образом, исследования высших слоев атмосферы могли производиться гораздо полнее и точнее, чем с помощью ракеты, хотя некоторые из них и достигали больших высот, чем "Унион".
Из разговора с Дерябиным выяснилось, что Набатников доволен испытаниями. Диск взобрался как бы на новую ступеньку и сейчас отдыхает на высоте около трех километров. Все приборы работают, в том числе и мейсоновский анализатор.
Поярков поспешил поделиться приятной новостью с Медоваровым:
– Только что говорил с Борисом Захаровичем. "Унион" сразу пошел вверх. Подъем идет почти по расчетному графику.
– Но ведь вы доказывали, что туда забрались два молодца, – не преминул съехидничать Толь Толич. – Куда же девался лишний вес?
– Не знаю.
Медоваров благодушно усмехнулся и погрозил пальцем:
– Вот то-то и оно, что не знаете. А почему, золотко, не хотели заменить тяжелые стекла, как я предлагал?
– Опять вы за свое, Анатолий Анатольевич! – ободренный успехом, укоризненно проговорил Поярков. – У каждого из нас есть свой "пунктик". У Бориса Захаровича – чистота воздуха, у меня – "Унион". А у вас – "космическая броня". Неистовый болельщик.
– А как же? Я ведь практически этими полимерами занимался. Знаю, что к чему.
– Ради постоянной вашей любви к этим самым полимерам я готов застеклить все иллюминаторы "космической броней". Конечно, если она выдержит высотные испытания.
– Не сомневайтесь, золотко, не сомневайтесь, – солидно проговорил Толь Толич.
Римма помедлила, пока Поярков пройдет на свое место.
– Действительно, чушь какую придумали, – обратилась она к Медоварову. – За длинного хлопчика ничего не скажу. Смурной какой-то. Но який жонатый дурень смертяку на небе буде шукаты? Чи ему жить надоело?
– Это вы насчет Бабкина?
– А я знаю? Бабкиным его кличуть чи Лодыжкиным? Белобрысенький, а с-под щетинки кожа просвечивает, розовая, як у того порося. – Римма тоненько хихикнула, но потом посерьезнела. – За яким бисом вы заставили меня до Москвы звонить. Аж две годины у телефона сидела.
– Не понимаю я украинского, – оборвал ее Толь Толич. – Говорите по-русски. Какие две годины?
– Два часа. Этого даже не знаете? Звонила, звонила… А мама багрецовская так это важно спрашивает: "А почему вы, девочка, сыном моим интересуетесь?" Не могла же я сказать, что сынок ее либо полетел, либо сквозь землю провалился? Вы же сами говорили, чтобы старуху не волновать.
– Говорил. Ну, а чем же вы объяснили ваш звонок?
– Не помню. Соврала что-то. Но старуха мне точно сказала насчет телеграммы.
– А вы не спросили, когда она была отправлена?
– Зачем? И так старуха подозревать начала, не гоняюсь ли я за ее сынком. Очень мне он нужен…
Толь Толич почувствовал, что поручение было выполнено точно. Но если "Унион" поднимается по расчетному графику, то подозрения отпадают. Людей там нет, а где они сейчас находятся, руководству НИИАП безразлично. Пусть ищут с места их постоянной прописки.
Подошел Аскольдик:
– Я считаю, Анатолий Анатольевич, что общественная жизнь должна продолжаться в любых условиях, на любой высоте и любой глубине. Материальчик у меня кое-какой есть. Разрешите выпустить "молнию"?
– Действуй, комсомол! – одобрительно разрешил Толь Толич. – Заворачивай.
Возвратившись к Нюре, Аскольдик хотел было сесть рядом, но Поярков предупредил его:
– Простите, Нюрочка, оторвитесь от книги, я должен вам рассказать одну интересную новость.
Аскольдик понимающе усмехнулся и, обиженно шмыгнув носом, прошел вперед.
– Я слушаю, Серафим Михайлович, – холодно проговорила Нюра, заметив, что многие обернулись назад. – На нас смотрят.
Поярков презрительно пожал плечами:
– Меня это не касается.
– А обо мне вы подумали?
Он посмотрел на нее виновато и умоляюще:
– Если бы я мог не думать! Но что случилось, Нюрочка? С самого утра вы бегаете от меня – может, обидел случайно? Не так посмотрел? Сказал не то?
Нюра уронила книгу на колени. Теплая волна нежности поднималась к горлу. От нее и захлебнуться можно. Казалось, что нет сейчас человека ближе ей и дороже. Она отвернулась к окну. Откуда-то из темноты выплыло лицо Курбатова и сразу же исчезло, растаяло. Губы готовы были прошептать Серафиму Михайловичу, что все остается по-старому, что она сама не знает, как это все получилось. Пусть не тревожится.
Хотела сказать, уже обернулась, но опять встретилась с любопытствующими взглядами Риммы, Аскольдика и других. Даже несчастный аспирант, изучающий субъективные ощущения полета, застыл с пакетом у подбородка и тупо смотрел на Нюру сквозь очки.
Все исчезло – и теплота и нежность. Нюра вздохнула и равнодушно спросила:
– Вы обещали новость? Рассказывайте.
Лицо Пояркова передернулось. Не обращая внимания на иронические взгляды и перешептывания, он наклонился к Нюре:
– Да, новость очень странная. Мне больно и противно об этом говорить. Вы отказались от моей дружбы и каждую свободную минуту отдаете пустому мальчишке, Римме… Кому угодно. Раньше вы находили время и для меня, а сейчас я должен вымаливать у вас минуты, отбирать их у Аскольдика. Скажите, что произошло? Я места себе не нахожу…
Покоренная его горячей искренностью, Нюра не могла лгать.
– Вы хороший, Серафим Михайлович, и мне не хочется вам делать больно. Но разве вы не догадываетесь, почему я хожу с Аскольдиком, Риммой? Почему стараюсь вас избегать?
– Боитесь меня?
– Вас? Никогда. Но есть страшные люди. Если бы вы знали, что о нас говорят!
– И знать не хочу.
Нюра машинально перевернула страницу.
– Вам, конечно, безразлично… А я уже не могу, мне трудно дышать.
– Но что мы такое совершили?
– Ничего.
– Тогда плевать на пошляков. Вчера Толь Толич встретил меня с усмешечкой: "Вы, оказывается, здесь не скучаете, Серафим Михайлович, нашими молодыми кадрами интересуетесь?" Пришлось вежливо осадить. Теперь уж не заикнется.
– Хотелось бы верить, – с грустью сказала Нюра. – А с другими что делать?
Поярков крепко сжал ее локоть.
– Позабудем про них. – Он облегченно вздохнул. – Прямо от души отлегло. А я-то думал… Значит, все остается по-старому?
Нюра захлопнула книгу и устало закрыла глаза.
– Пусть будет так.
– Я счастлив, Нюрочка…
Никто не слышал, что он говорил. А ему самому слова казались пустыми, банальными. Говорил, как он будет скучать без Нюры, наконец в приливе смелости отбросил все, что мешало высказаться.
– Нет, я так не хочу. Без вас не вернусь в Москву. И не ждать, нельзя больше ждать. Если нужно, поговорю с Медоваровым. Не отпустит, тогда поговорю…
– Со мной. – Нюра, не поднимая головы, разглаживала платье на коленях. Об этом вы забыли? Я не могу, – и Нюра еще ниже склонила побледневшее лицо.