– Почему? – вырвалось у Пояркова, он нервно закурил и, как бы опомнившись, сунул папиросу в карман. – Простите, я не о том.
Дрожащими пальцами нажал он рычажок у кресла. С глухим стуком спинка откинулась назад. Так лучше – Нюра сидит согнувшись и не видит его. Запахло паленой шерстью. Папироса? Обжигая пальцы, потушил. "Почему? Почему? мысленно повторял он. – Да не все ли равно! Не нравлюсь? Любит другого?"
Нюра выпрямилась и, смотря на Пояркова серыми открытыми глазами, проговорила:
– Не сердитесь. Вы ничего не знаете.
В голосе ее слышались боль и стыд, она вновь переживала свою давнюю ошибку, готовая провалиться вниз сквозь пол самолета, только бы не видеть удивленного скорбного взгляда Пояркова.
– Не мучайте меня, – нервно перебирая стеклянные цветные бусы, прошептала она. – Спросите у Багрецова. Он знает.
Зачем Пояркову расспрашивать какого-то мальчишку? Что за тайна связывает их? Он глушит неясные подозрения, веря, что Нюра не может лгать. Видно, ей боязно признаться. Но в чем?
– Я верю вам, Нюрочка. – И, склонившись за высоким креслом, робко поцеловал руку.
– Не троньте! Грязная она. – Нюра быстро, словно от ожога, выдернула руку и, вытащив из сумки платок, отвернулась к окну.
В самолете стало тихо. Утихомирились и гуси и поросята, их оставили в покое до следующего часа, когда придется лететь на большой высоте, через отроги Кавказского хребта.
Проходя мимо Пояркова, старый врач Марк Миронович тряхнул редкой седой бородкой и неодобрительно покачал головой. Уж очень ему не нравилось за последние дни состояние Серафима Михайловича. Прямо хоть в больницу клади. Покой ему нужен, а кругом суетня. Ноев ковчег, а не лаборатория.
Аспирант, изучающий субъективные ощущения полета, застонал. Марк Миронович вытер ему рот куском ваты и предложил таблетку аэрона.
– Не могу, доктор, – упавшим голосом пролепетал аспирант. – Нужна… чистота эксперимента… – И он опять схватился за пакет.
– Если хотите знать мое мнение, – теребя бородку, рассерженно проговорил Марк Миронович, – это не эксперимент, а игрушки. Раньше ученые себе чуму прививали… А вы… – Он посмотрел на мокрую вату и бросил ее в раскрытый пакет. – И за это еще деньги платят.
Аскольдик наглотался аэрона и чувствовал себя неплохо. Он оттеснил Марка Мироновича в сторону и, размахивая раскрашенным листом, подбежал к Медоварову:
– "Молния" готова, Анатолий Анатольевич, завизируйте.
Медоваров взял с собой Аскольдика, который доказывал, что эта командировка связана с темой его курсового проекта, но дело было в другом: Толь Толич хотел угодить отцу Аскольдика. Не раз приходилось обращаться к нему по разным хозяйственным делам. Кстати говоря, и сам Аскольдик – мальчик полезный, способный, прекрасно рисует карикатуры, пишет критические заметки, выступает со стихами. До него стенгазета НИИАП "К высотам науки" выходила лишь к Маю и Октябрю, а сейчас чуть ли не еженедельно.
Мальчик выпускал "молнии", где бичевались растяпы и бракоделы, зазнавшиеся товарищи, которые слишком гордо несут свою голову и подчас забывают даже с начальником поздороваться.
"Всем, всем достается, – привычно думал Медоваров, расстилая на коленях раскрашенный лист. – Критика способствует выполнению плана, борьбе за нового человека… Вот и сейчас в нашем маленьком, но сплоченном коллективе, работающем в трудных условиях кислородной недостаточности, не замирает общественная жизнь. Своевременная критика, не взирая на лица… Ну что же, посмотрим, посмотрим…"
Нарисован летящий самолет. На борту выведены буквы "НИИАП". В хвосте как бы сквозь прозрачную стенку видны фигуры Пояркова с портфелем, на котором написано "Ведущий конструктор", и Нюры, льстиво засматривающей ему в глаза.
– А ведь похожи, – рассмеялся Медоваров. – Рука у тебя, братец, бойкая. Только надо подписать, "дружеский шарж". На всякий случай, чтобы не обижались зря. А так – дружеский и дружеский, все в порядке.
– Совершенно справедливо, Анатолий Анатольевич, – признательно согласился польщенный автор. – Подпишу.
Под названием "Ноев ковчег" шли рифмованные строки:
Нет здесь "чистых" и "нечистых",
Все сдружились с высотой,
Самолет несется быстро
Над тридцатой широтой.
– Вообще, неплохо, золотко: мысль о дружном коллективе ясна, поощрительно резюмировал Медоваров. – Только насчет широты надо проверить. А может, она тридцать вторая?
– Но ведь тридцатая тоже, наверное, была?
– "Наверное, наверное"… – передразнил Медоваров. – Наука, золотко, требует точности.
– Конечно. – Аскольдик скорчил обиженную рожицу. – Только ведь это не наука, а вроде поэзии.
– Вот именно "вроде". Нет уж, золотко, не спорь. В научном коллективе точность обязательна.
– Ну хорошо, – согласился Аскольдик. – Напишем: "Над какой-то широтой".
– Пожалуйста. Тут уж не ошибешься. – И Медоваров продолжал читать:
И для нас совсем не ново,
Что с Поярковым сидя,
Наша Нюра Мингалева
Презирает всех и вся.
Он талантлив, спора нет,
И дождется большей славы,
Но какой бывает вред
Льнуть к тому, кто самый "главный".
Передавая "молнию" Аскольдику, Медоваров похвалил:
– Молодец, комсомол. Демократично. Критика правильная, не взирая на лица. Можешь вывешивать, золотко. Кнопки-то захватил?
– Обязательно, Анатолий Анатольевич.
Людям было скучно. Все сгрудились возле "молнии". Кто-то хихикая, поглядывая назад, где сидели Поярков и Нюра. Кто-то удивленно пожимал плечами.
Римма уже успела посмотреть "молнию" в руках у Толь Толича, и ей захотелось увидеть, какое впечатление произведет на Анну Васильевну критическое выступление стенной печати. Сама-то Римма привыкла к этому. Ее рисовали в разных видах, то с одной прической, то с другой, дразнили "стилягой", чем она даже гордилась: завидуют, мол, вот и рисуют.
Заложив руки в карманы узких модных брюк, Римма подошла к Нюре.
– И вас намалевали. Вредюги.
Неверной походкой – самолет слегка покачивало – Нюра приблизилась к двери в кабину летчиков, где был приколот раскрашенный лист, прочитала и молча опустила голову.
– Не журитесь, Анна Васильевна, – чувствуя неладное, утешала ее Римма. Це "дружеский шарж". Бачите, що написано?
Пробежав через весь самолет, Нюра бросилась в кресло и закрыла лицо руками.
Поярков спросил, что случилось, но, понимая ее состояние, вскочил и сам поспешил выяснить причину.
– Пошляки! – он протянул было руку к размалеванному листу, но Медоваров предупредил:
– Опомнитесь, Серафим Михайлович, Вы же знаете, что за это бывает? Это стенная пресса.
– Какая там к черту пресса? Грязные пасквилянты.
Медоваров встал и внушительно произнес:
– Мы не позволим так относиться к критике. Да и потом, я не пойму, в чем дело? О вас написано очень уважительно…
– Признается ваш талант, – пискнул из-за спины Толь Толича перепуганный Аскольдик.
Отодвинув в сторону Медоварова, Поярков оказался рядом с Аскольдиком, автором, художником и редактором злополучного листка.
– Бросьте вы о таланте. Когда всякие мокроносые мальчишки выносят на посмешище самое… Когда… – Поярков не мог продолжать, не хватало воздуха.
Подбежал Марк Миронович и усадил его в кресло.
– Если хотите знать мое мнение, – сказал он, обращаясь к Медоварову, – то в старое время за такие дела мальчикам уши драли.
– Старики, конечно, глуповаты, – будто про себя сказал Аскольдик. – Но что поделаешь, история им простит.
Столь откровенная наглость возмутила даже Медоварова. Однако, стараясь замять неприятный инцидент, он мягко пожурил Аскольдика, оправдывая его банальными словами, что-то вроде "молодо-зелено", затем, повинуясь настоянию Марка Мироновича и с молчаливого всеобщего одобрения, приказал снять "молнию".
– Но это в виде исключения, – не преминул заметить Толь Толич. – Так сказать, по требованию врача. Он отвечает за состояние здоровья и товарища Пояркова и всех других членов экспедиции.