– Опаздываю, Анатолий Анатольевич, – взмолилась Римма. – Автобус уйдет.
– Сегодня дадим дополнительный.
Пришлось покориться.
Успела ли Римма сразить свою соперницу, – это к делу не относится, однако Нюра жестоко могла поплатиться за свою доверчивость.
* * * * * * * * * *
И вот сейчас, сидя на скамейке возле главного здания Ионосферного института, Нюра утешала Римму, говорила, что все обойдется и пусть девочка не беспокоится, Нюра ее не выдаст.
– Не скажете? – Римма чмокнула ее в щеку мокрыми губами.
– Постараюсь.
В дверях главного здания появился Толь Толич, заметил девушек и засеменил к ним.
– Плохи ваши дела, товарищ Мингалева, – с подчеркнутой откровенностью и тем самым проявляя вполне уместный в данном случае демократизм, проговорил он. – Предварительный анализ показал, что вы поставили заведомо негодные банки. Дружок ваш, Багрецов, говорит, что у них были паспорта, которые он якобы потерял. Все это, конечно, шито белыми нитками. Объясняться будете в другом месте, но мне любопытно, с какой целью вы поставили бракованные аккумуляторы?
Нюре и в голову не могло прийти, что с ней могут говорить таким образом. Ошибка, халатность, все, что угодно, но при чем здесь цель? Странные подозрения! Она не находила слов для ответа, и этим умело воспользовалась Римма.
– Шутник вы, товарищ начальник, – лениво потянувшись, сказала она. – Дуже потребны Анне Васильевне ваши банки. Все смугастенькие, все одинаковые. Перепутать ничего не стоит.
Это выглядело как заступничество, и Римма, боясь, чтобы Нюра не выдала ее, пустилась в дипломатию. В конце концов, она за двоих старается. Анна Васильевна тоже виновата.
Кто должен отвечать за халатность ученицы? Конечно, Анна Васильевна!
Но до чего же Борис смешной! До седых волос дожил, а сам вроде того хлопчика. Прибежал из лаборатории, обнял Анну Васильевну, радуется, говорит, что он всегда верил в ярцевские аккумуляторы, и какое это счастье, что произошла ошибка и отказали уже отработанные банки, а не новые. Поздравляет, руку ей целует.
Ясное дело, что Толь Толич должен был вмешаться.
– Позвольте, – говорит он Борису. – Мне непонятны ваши восторги. Ведь это полное притупление бдительности. Я должен передать дело Мингалевой в судебные органы, а вы ее поздравляете. Не понимаю.
Старик почему-то отмахнулся:
– И ничего не поймете, любезнейший Анатолий Анатольевич. Никогда.
Что он хотел этим сказать? Неизвестно.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Здесь много вопросов. Как сделать всех хороших людей
счастливыми? Всегда ли дружба переходит в любовь? И
можно ли верить самым чистым, открытым глазам? Все это
волнует Димку Багрецова, и автор волнуется за него.
Никогда еще не приходилось работать Багрецову в такой изумительной лаборатории. В метеоинституте и оборудование не то, да и задачи поскромнее. А здесь испытывается сложнейшая аппаратура радиоуправляемых ракет, телеметрические приборы, телевизионные установки – все, что особенно интересовало Багрецова.
Он уже чувствовал себя хорошо, и, когда врачи решили сделать переливание крови Тимофею, Вадим предложил взять кровь у себя. Но были и другие, абсолютно здоровые кандидаты, а потому обошлись и без Димкиной помощи. Тимофею предстояло еще полежать недельки две в поликлинике Ионосферного института.
Вадим боялся, что его сразу же отправят домой, но по просьбе Набатникова и Дерябина директор метеоинститута продлил командировку Багрецова для наладки и испытания анализатора Мейсона. А кроме того, из Москвы было получено распоряжение исследовать птицу-разведчика на месте. С этим делом может прекрасно справиться инженер Багрецов.
И вот сейчас на его лабораторном столе соседствуют два аппарата. Один создан для изучения атмосферы, а другой – для шпионажа. Транзисторы и многие другие детали как для анализатора Мейсона, так и для летающего разведчика изготовлены прославленными американскими радиофирмами. Об этом говорят фабричные марки. Много общего в схеме усилителей, в технологии, но до чего же разные цели, во имя которых были созданы эти два аппарата!
Багрецову отвели особую комнату, чтобы никто ре мешал. Надо было восстановить схему птицы-разведчика, а потом уже провести электрические измерения.
Сквозь двойные рамы глухо доносился шум реактивного двигателя. Наверное, какую-нибудь ракету испытывают. В этой комнате даже форточек нет, очищенный от пыли, охлажденный воздух струится из решеток под окном. А там, за толстыми стеклами, цветет сирень, но запаха ее не слышно. Здесь пахнет какой-то химией от вскрытого трупа пластмассового стервятника. Странное чувство – почему-то противно копаться в его механических внутренностях. Но что поделаешь? Надо.
Сегодня утром Вадим навещал Тимку. Он категорически запретил вызывать сюда жену. Во-первых, он не помирает, а во-вторых, зачем зря человека беспокоить? Послали ей телеграмму, что командировка затягивается, и все в порядке. Снимут повязки, пальцы начнут шевелиться, тогда можно и письмо написать.
Никогда в жизни Тимофей не болел. Мать Вадима, с которой он вчера говорил по телефону, удивлялась: "У Тимки особенный, редкий организм. Не то что мой сынок, дохлый". Хорошо бы выписать ее сюда, ведь она детский врач, умеет уговаривать детей лечиться. А Тимка обыкновенных врачей не слушается, в лекарства не верит, отплевывается. Единственно, с чем примирился Тимофей, это с необычностью своей болезни. Врачи предполагали, что на него все же подействовали вредные излучения. Вот и исследуют, как кролика. Это можно стерпеть, но кое-что Тимку беспокоило всерьез.
– Наклонись ко мне, – шепнул он, оглянувшись на медсестру, и, когда Вадим подставил ухо, спросил: – Ты что-нибудь читал насчет лучевой болезни? Говорят, от нее волосы вылезают. Лысым меня жена еще в старости увидит.
Тимофей кисло улыбнулся, и Вадим понял, что в этой шутке скрывалось беспокойство.
– Ты знаешь, что выяснилось? – тут же переменил Вадим тему разговора. Существовал еще третий орел-разведчик.
– Куда же он делся? – спросил Тимофей, приподнимаясь на локте.
– Афанасий Гаврилович случайно подстрелил. Говорит, что чуть не ослеп от вспышки. Начали докапываться, в чем дело? Помог осколок телевизионной трубки. Ну тот, что Юрка нашел.
– А может, не один десяток этих орлов летает?
– Не знаю. Пока, вероятно, их ищут вертолеты. Я ведь только сейчас за схему принялся, чтобы выяснить, как можно обнаружить такого орла более простыми радиотехническими средствами.
– Как хорошо, что ты его притащил, – умиротворенно сказал Бабкин, закрывая глаза. – Я бы хотел тоже с ним повозиться…
Вадим на цыпочках вышел из комнаты.
На другой день во время перерыва в лабораторию прибежала Нюра, чтобы узнать о Тимкином здоровье.
– Меня к нему не пустили, – с искренней тревогой проговорила она. Возможно, ему хуже?
– Великолепное самочувствие, – успокоил ее Вадим. – Только врачи донимают. Прихожу, а он весь проводами опутан. Полные и всесторонние исследования. Разные космические частицы в нем ищут, сердце проверяют – на месте ли, не случилось ли чего при ускорении? Колпак на голову надели и смотрят на осциллографе – не отшибло ли память? Расспрашивают, что да как? И какое у него было ощущение на высоте. Особенно интересовался Серафим Михайлович. Не думает ли он сам подняться?
– Неужели это серьезно? Он говорил, что врачи…
– Мало ли что врачи. Человек он упрямый. С Бабкиным ничего особенного не случилось, Яшка-гипертоник тоже жив-здоров. Ну, а что касается скверного Яшкиного самочувствия при ускорении, как показывали приборы, то Серафим Михайлович оправдывает это несовершенством обезьяньей психики.
Вадим говорил в обычной своей шутливой манере, но что-то в глазах Нюры заставило его насторожиться. Впрочем, Нюра за всех беспокоится, такой уж у нее характер.
– Я очень рад за Бориса Захаровича, – на всякий случаи переключился он на другую тему. – Сколько ему пришлось перетерпеть с ярцевскими аккумуляторами! Теперь все выяснилось. Ошибка, конечно, досадная, но все хорошо, что хорошо кончается.