Впервые в жизни Багрецов беседовал с американцем, причем это был откровенный разговор двух очень разных людей. Они не подходили друг другу ни по возрасту – Мейсону уже под пятьдесят, – ни по убеждениям, потому что Багрецов комсомолец, а Мейсон капиталист, глава фирмы, выпускающей приборы для исследовательских институтов. Пусть в этой фирме всего два десятка рабочих, а сам Мейсон – основная техническая сила: главный инженер, ведущий конструктор и начальник лаборатории. Все равно, он живет не только своим трудом, но и трудом рабочих, которые дают ему прибыль. Он хозяин и единственный владелец средств производства, станков и оборудования, цехов и даже земли, на которой они находятся. Все, что когда-то узнал Багрецов из политэкономии, приобрело весомость и наглядную простоту.
Он испытывал странное чувство. Живой капиталист, довольно прилично изъясняющийся по-русски, сидит рядом с комсомольцем, хлопает его по коленке и говорит, что он чертовски хороший парень и самый лучший друг его фирмы.
Учтите также не совсем обычную обстановку: поздний вечор, тишина, пустынные коридоры – и только двое в лаборатории. Люди, которых недавно разделяли и океанские пространства и продолжает разделять тягостная настороженность.
Эта встреча никак не походила на официальный прием, на пресс-конференцию. Набатников представил гостю некоторых своих сотрудников, потом Бориса Захаровича Дерябина и Медоварова. Наконец уже в лаборатории очередь дошла до Вадима. Именно он больше всех интересовал Мейсона.
Время было горячее, люди занятые – сейчас надо уточнить план испытания, рассказать коллективу института о принятых в Москве решениях, – а потому Мейсона поручили Багрецову, и, вежливо извинившись, Набатников и Дерябин покинули лабораторию.
Толь Толич хотел было задержаться: неудобно оставлять мальчишку с американцем – наболтает еще чего-нибудь. Однако Набатников решительно взял Толь Толича под руку:
– Пойдемте, Анатолий Анатольевич. Они сами разберутся.
Мейсон вовсе не походил на знакомый Вадиму по карикатурам и фельетонам образ преуспевающего американца. Казалось, что Мейсону абсолютно наплевать на одежду: какой-то рыженький свитер с вытянувшимися рукавами, широкие брюки с пузырями на коленках. Вот тебе и капиталист! Но потом Вадим понял, что ничего особенного в этом нет. Мейсон может позволить себе роскошь не обращать внимания на костюм. В конце концов, директор фирмы достаточно обеспечен, чтобы его не встречали по платью. Всем понятно – это не от бедности, как хочет, так и одевается.
Покосившись на дверь, Мейсон иронически усмехнулся, но вдруг заметил свой уже вскрытый аппарат.
– Можно? – Он осмотрел его и сокрушенно покачал головой. – Я всегда боялся этот метод. Запайка ампула. Как вы мог исправлять? Там, – показал он на потолок, – отшень высоко. Вы отшень храбрый.
Пропустив мимо ушей насчет храбрости – к делу это не относится, – Вадим подробно рассказал, что случилось с анализатором, как в связи с вынужденным переключением тока испортился нагреватель, как перестали подаваться ампулы и что пришлось в этом случае сделать.
– Переключение произошло по нашей вине, – сознался Багрецов, но умолчал, что это случилось из-за испорченного аккумулятора. – Однако я еще в Москве пробовал делать вот что… – и, раскрыв схему анализатора, показал на ней некоторые пересоединения, вычерченные красной тушью.
Быстро схватив чертеж, Мейсон так и впился в него глазами. Лицо постепенно светлело.
– Суперкласс! – оказал он, хлопнув себя по коленке, и вдруг усомнился: Но почему тут конденсатор? Можно переключать немножко транзистор…
Вадим сдержанно возразил, что для надежности он хотел бы предложить это маленькое усовершенствование… Мейсон опять засомневался. Нужно ли оно? Заспорил, загорячился…
И вдруг, забыв все правила международного этикета, Димка стал доказывать, что аппарат Мейсона хотя и довольно интересен, но не доработан, не продуман в деталях, что с ним еще нужно полгода возиться, прежде чем пустить в серийное производство.
– А монтаж, монтаж! – восклицал Вадим, тыкая пальцем в переплетение цветных проводов. – Знаю я вашу американскую систему. Снаружи все прекрасно: и лак и никель. А внутрь заглянешь – приляпано кое-как. Весь монтаж на соплях…
– Это есть новый русский слово? Я прошу повторять.
Если Мейсон не понял какого-то слова, то Багрецову вообще бы надо понимать, что он слишком далеко зашел в своей технической дискуссии. Оценка американского радиомонтажа была в какой-то мере справедливой. Их аппаратура внешне красива, но внутри оставляет желать много лучшего. Этим особенно возмущался Бабкин, человек придирчивый и в высшей степени аккуратный. От него и услышал Вадим столь презрительную оценку, выраженную не очень благозвучным словом.
Кое-как Вадим постарался замять свою оплошность, а Мейсон уже говорил о том, как бы получше переделать анализатор именно сейчас, чтобы в новом качестве он мог занять достойное место среди аппаратов "Униона".
Разные сидели люди за столом. Люди абсолютных противоположностей. Но общее дело, беспокойная мысль исследователя, жажда познаний и радость умелых рук все это сближало американского предпринимателя Стивена Мейсона и советского инженера Вадима Багрецова.
Тут же они решили попробовать одну схему. Мейсон схватился за паяльник.
– Прошу немножко включать.
У него были рабочие руки с узловатыми жилами, и, видно, многое он перенес, прежде чем организовать свою фирму, которой очень гордился, хотя, с точки зрения советского инженера Багрецова, такая фирма больше напоминала радиоремонтную мастерскую или, в лучшем случае, телевизионное ателье.
Мейсон восхищался оборудованием здешней лаборатории, оснащенной самыми новейшими приборами, которые для него слишком дороги, и жаловался, что ему приходится выдерживать жесточайшую конкуренцию.
– Военный заказ… Фьють… – грустно присвистнул он. – Нет, не можно… Лютше звезды считать, спектр смотреть… Атмосфера.
Из дальнейшего рассказа, прерываемого лишь позвякиванием пинцета и стуком паяльника, когда клали его на подставку, Вадим понял, что Мейсон изобретал разные приборы для спектрального и теплового анализа звезд, конструировал кое-какие метеоприборы и вообще вещи известные, но привносил в них выдумку, отчего сложные задачи решались у него просто, как в универсальном анализаторе для исследования атмосферы и далее – газов в межпланетном пространстве.
Разговор шел наполовину по-русски, наполовину по-английски. Вадим читал и переводил английскую техническую литературу, но разговорный язык знал плохо. Практики не было.
– Мой маленький фирма отшень бедный, – уже совсем доверительно говорил Мейсон. – Его всегда можно… как это по-русски?.. кушать.
– Конкуренция?
– Да, да… Я буду немножко торговать здесь Советский Союз… В Штатах нет аппарат "Унион". В Советский Союз нет конкуренция. Можно всем фирма строить один "Унион". Вы много строить: атомная станция, гидростанция в Сибирь. Много новый город. Тут никто не можно мешать…
– Нет, все-таки мешают, мистер Мейсон, – сказал Багрецов, заметив, что тот все время посматривает на соседний стол, где лежит крылатое чучело. Например, ваши заокеанские соотечественники, те, что придумали вот эту штуку.
Вадим подвел Мейсона к орлу-разведчику и рассказал, при каких обстоятельствах он попал сюда, рассказал о гибели самолета, о выводах комиссии, расследовавшей причины этой катастрофы, напомнил о многих случаях запуска воздушных шаров над территориями демократических стран.
Американский изобретатель рассматривал летающий аппарат с телевизионной камерой, видел в нем микроскопические радиодетали, выпускаемые разными фирмами, детали, которые применяются и в анализаторе, потому что фирма Мейсона их не производит, а предпочитает покупать готовыми. Он с грустью признался, что новые транзисторы фирмы "Колибри" очень хороши, но слишком дороги, Мейсон не может их покупать для своих аппаратов.