Однако специалистов, которые хорошо знали, что "Унион" уже испытывался с атомными двигателями, удивляло другое. Оказывается, во время полета "Униона" его можно выводить на разные орбиты. Видимо, это имеет научное и практическое значение.
Но до этого пока еще далеко, а сейчас Поярков нервничал. В Москве до сих пор не решили, можно ли запустить "Унион" в ближайшие недели?
Наконец-то пришел долгожданный ответ. Набатников пригласил Пояркова в свой кабинет и, грузно приподнявшись с кресла, протянул телеграмму:
– Наша просьба удовлетворена.
– Какой вариант? – несмело спросил Поярков и почему-то побледнел.
– Самый максимальный. Сейчас покажу.
Не скрывая своего торжества, Набатников сбросил пиджак, подошел к стене и щелкнул выключателем. Взметнулась вверх намотанная на валик шторка. На черном стекле светящимися люминесцентными красками были нарисованы предполагаемые орбиты "Униона".
– Наглядный чертежик? – весело спросил Афанасий Гаврилович. – Люблю законченную работу…
Перед глазами Пояркова светились разноцветные эллипсы. Они окружали голубой шар Земли. Вот самая близкая к ней, оранжевая орбита, вот следующая, нарисованная зеленой краской, затем сиреневая.
Несмотря на огромные знания и широкий технический кругозор, Афанасий Гаврилович Набатников все же оставался физиком, а Серафим Михайлович Поярков конструктором. Поэтому точнейшие расчеты, связанные с траекторией полета, были им недоступны. Этим занимались математики и астрономы с помощью самых совершенных электронно-вычислительных машин.
– А ведь здорово, что выбрали именно этот вариант! – говорил Афанасий Гаврилович, скользя взглядом по сияющей орбите. – После первого испытания "Униона" и обработки всего материала я подумал о некоторых незнакомых частицах.
Поярков снисходительно улыбнулся:
– Вы ждете, что там найдутся какие-нибудь особые частицы небывалой мощности?
– Всякое может быть, – уклончиво заметил Афанасий Гаврилович. – Сегодня вечерком я кое-что расскажу. Кстати, а что ты думаешь о "Чайках"? Нельзя ли разместить еще несколько штук?
– Пока у меня такого задания не было, – пожимая плечами, ответил Поярков. – Ведь рассчитывали, что полет будет с людьми. А в телеграмме ничего не сказано.
Набатников опустил шторку у карты.
– Вероятно, решение придет дополнительно. Ну а как проходит тренировка у Багрецова?
– Врачи довольны. Только я боюсь, что зря мы парня мучаем. А вдруг полет не разрешат?
– Но ведь он на это и не рассчитывает. Обыкновенная контрольная проверка.
Так оно, собственно говоря, и было. В Ионосферном институте велась большая работа по изучению человеческого организма в условиях космических полетов. Для этих целей приглашали летчиков и просто добровольцев. Таким "добровольцем" считался и конструктор Поярков, которому по роду работы было крайне необходимо представить себе самочувствие космического путешественника. Ведь работа только начата, и дальше конструктор будет проектировать не "полустанки" вроде "Униона" и даже не космические вокзалы, а орбитальные пассажирские лайнеры. Значит, всякие ускорения, перегрузки и хотя бы минутную невесомость надо испытать на себе.
Ну а при чем тут Багрецов? Здесь, в Ионосферном институте, он занимался исследованием орла-разведчика, подготавливал к испытаниям анализатор Мейсона.
Обе эти работы были уже закончены. Разведчик с кратким отчетом отослан в Москву, где, вероятно, его покажут иностранным корреспондентам.
И все же Набатников и Дерябин не хотели отпускать молодого инженера, которому вот уже второй раз продлили срок командировки. Бабкина тоже не отпускали по причине исследования в его организме космических и радиоактивных частиц. Багрецову приходилось работать со всякими современными медицинскими контрольными приборами, а потому здесь, в Ионосферном институте, ему поручили за ними присматривать. Ведь далеко не каждый врач знает электронику и радиотехнику – им трудно разбираться в капризах новых приборов.
Не раз для проверки Багрецов надевал их на себя и, так же как Поярков, вертелся на специальной карусели, летал на реактивных самолетах и, кроме перегрузки и невесомости, испытывал всякие другие неприятности. Потом они превратились в систему и послужили основой для серьезной тренировки.
Афанасий Гаврилович с удовлетворением отметил новое увлечение Багрецова и, получив самые лестные отзывы врачей о предварительных результатах этой тренировки, как-то в шутку сказал ему:
– Не пойму я тебя, Вадим. Неужели ты хочешь опять подняться в "Унионе"? Первый полет не отбил охоту?
Вадим вдруг сразу посерьезнел.
– Тогда это была случайность. А сейчас я думаю о необходимости.
– Значит, если бы таковая оказалась, – все так же улыбаясь, продолжал Набатников, – то полетел бы не задумываясь?
– Почему не задумываясь? Я уже думал… Мог бы следить за приборами. Наверное, это нужно…
На том и закончился разговор. Афанасий Гаврилович был уверен, что Вадим от своих слов не откажется, и если будет получено разрешение на полет "Униона" с экипажем, то можно послать Пояркова и Багрецова. В самом деле, ведь кроме старика Дерябина, которому даже думать нельзя о таком рискованном путешествии, никто лучше Багрецова не знал приборов "Униона". К тому же он наблюдал за ними в полете. У Вадима было какое-то особое чутье, интуиция, пользуясь которой он мгновенно определял ту или иную неисправность в сложном аппарате. Не следовало бы, конечно, сомневаться в надежности многократно проверенной техники, но всякие бывают случайности – опытный глаз не помешает.
* * * * * * * * * *
Привезли специальные скафандры, совсем не похожие на те противоперегрузочные костюмы, в которых тренировались Поярков и Багрецов. В новых скафандрах было все предусмотрено – не только пневматические бандажи, но и электрическое обогревание и хитроумная автоматика.
К этой автоматике Вадим не сразу привык. Сидишь в испытательной кабине с приподнятым, будто забрало, рыцарским шлемом. Но вот изменяется давление, срабатывает какая-то защелка, и шлем молниеносно оказывается на месте. Тут же включается дыхательный аппарат. От понижения температуры шлем так же моментально опускается. Надежная защита в космическом путешествии.
У Вадима зрела уверенность, что это путешествие ему придется совершить. Не зря Афанасий Гаврилович спрашивал.
А у Набатникова другие думы. Днями и ночами он не выходил из своей лаборатории. Уж очень интересные данные были получены в последнем ионосферном полете "Униона". Сопоставляя их с результатами своих многочисленных экспериментов, Набатников вывел определенную закономерность в поведении некоторых космических частиц, и сегодня наиболее близко подошел к решению задачи. Все зависело от течения реакции в его новом аппарате.
Вот уже несколько дней помощники подготавливали неожиданный и смелый эксперимент, который Афанасий Гаврилович должен был провести сам. Он ждал этой минуты.
И она настала.
Садясь в кресло, Набатников увидел перед собой хорошо знакомое ему широкое окно с защитными стеклами. А там среди сосудов с реактивами, необходимыми для сегодняшнего опыта, стоял свинцовый цилиндр с выводными трубками и кабелями, которые уже были присоединены к измерительным приборам.
Годами вынашиваются идеи, делаются тысячи опытов, и вот наконец все как бы концентрируется в одном решающем мгновении. Последний эксперимент!
Полная и абсолютная удача! Набатников не мог сдержать своей радости. Он должен поделиться с другими – выбежал из лаборатории и весело приказал:
– Свистать всех наверх!
И когда на крыше башни разместились сотрудники и гости Ионосферного института, Афанасий Гаврилович обвел их сияющими глазами, извинился за нарушение обычных традиций, потому что выступает без всякой подготовки, без графиков, таблиц и диаграмм.
– Однако я не хочу делать научного сообщения в общепринятом смысле этого слова, – заметно окая от волнения, предупредил Набатников. – Это скорее всего разговор о близкой мечте, до которой я, кажется, дотронулся рукой. К чему такое нетерпение? Не лучше ли подождать публикации труда, разработки солидной теории? Все это будет в свое время. А сейчас мне разрешили поделиться с вами первыми успехами…