– Я не только запатентую мою программу, но и введу лицензирование, – продолжил Бубенцов и понял указательный палец вверх, – то есть, начиная со следующей смены, тебе придется платить за использование моих материалов.
– Да что ты? – усмехнулась Ника, не удостоив его даже мимолетным взглядом.
– Да, именно, – подтвердил Михаил Иванович, – я ведь не такой дурак, каким ты меня себе представляешь. Я вижу, как ты повышаешь оплату по три раза в год. Сколько стоила смена, когда я только сюда устроился? Три года назад. Помнишь?
Директриса кивнула.
– А сколько теперь? А все почему?
Серых неотрывно смотрела в ноутбук. Вот ведь паршивка! Нет, чтобы поговорить, по-человечески, она до самого конца будет притворятся, что законы тут устанавливает лишь она одна!
– Потому, что я работаю с людьми, с их восприятием мира и себя! Разрушаю их стереотипы, учу их правильной оценке своих сил. Ты думаешь, делать это так же легко, как заставить кого-то пять раз подпрыгнуть?
Молчание. Директриса взяла одну из папок и, отрыв ее, стала водить пальцем по бумаге, через каждые несколько секунд глядя монитор, сверяя данные.
Бубенцов наклонился вперед, пытаясь задушить горячие отклики эмоций, которые все никак не хотели затихнуть. Как сильно он ее ненавидел, он понял только сейчас. Вот оно: живое воплощение корпоративной жадности. Все, что она хочет от этого центра, так это деньги и легкой наживы, разве Нику Юрьевну волнует что-то еще кроме того, как содрать побольше денег со своих клиенток, словно они не живые люди, а какие-то букашки, ползающие под ее ногами с накачанными икрами.
– Знаешь, я совсем забыл тебе сообщить, – игриво начал Бубенцов и посмотрел на часы, цепко держащиеся на запястье, – у меня вот буквально час назад умерла тетя…
Серых, оторвавшись от бумаг, метнула в сторону психолога непонимающий взор.
– Так что я не смогу завтра выйти на работу. И после завтра… До конца всей смены буду занят, – Михаил Иванович развел руками, впитывая столько удовольствия из каждой морщинки нахмуренного лба директрисы, сколько было возможно.
– Ты что это удумал? – ледяным тоном поинтересовалась, – у нас контракт подписан, забыл?
– Конечно, нет! Как можно? – с ядовитым ехидством отозвался психолог, – только ведь и ты не забудь про секцию «В случае непредвиденной ситуации…» Вспомнила? «В следствии природных катастроф, непримиримых разногласий и форс мажорных обстоятельств…»
Лицо начальницы, обычно такое очаровательное и моложавое, превратилось в маску ненависти и откровенной брезгливости.
– Да-да, я принимаю твои соболезнования: я очень любил свою тетушку, – Бубенцов театрально положил ладонь на сердце, – спасибо огромное.
– Михаил Иванович, – произнесла Ника голос жестким и колючим, – мне очень жаль, что у вас случилась такая неимоверная утрата, но у всех нас имеются свои обязательства. Я надеюсь, что увижу Вас завтра на лекции в десять утра…
Мужчина встал и поправил ветровку, проверив наличие дорогого телефона в кармане:
– К моему превеликому сожалению, Вероника Юрьевна, – он расплылся в сладкой улыбке, – в десять утра вам придется объяснять гостящим тут дамам, что вы, своим неуважением и жадностью, отпугнули единственного ценного работника, который настолько устал плыть против течения, что счел более нужным позаботится о хламе своей усопшей родственницы, чем вернуться на важный пост. Удачи!
Хлопнув дверью, Бубенцов похвалил себя. Справедливость восторжествовала! Ника, разумеется, станет звонить адвокатам, возможно, подаст на него в суд. Но он с радостью заплатит неустойку, если таковым станет решение суда. И случится это через несколько недель или месяцев, когда как его уход с работы поставит Нику в нелепое положение. А этого госпожа Серых ненавидела больше всего – глупое положение, зависимость от доброты своих клиенток.
А пусть оправдывается и распинается о том, как худеющим дамам скоро привезут другого психолога: нового и блестящего, сошедшего прямо с заводской конвейерной ленты. Пусть Ника извиняется и кается в том, что недоглядела, профукала специалиста. Пусть умоляет, чтобы милые и отзывчивые гостьи не упоминали об этом конфузе в интернете, чтобы вошли в ее, Никино, положение. Михаил Иванович отдал бы все на свете, чтобы превратится в муху на стене зеркального зала и послушать мольбы Серых к аудитории пышных женщин, которых она всю жизнь считала не полноценными людьми, а воплощением убогости в человеческой оболочке.
– Стой, Миша, мы еще не все порешали, – услышал психолог позади себя и обернулся. Прямо под кроной раскидистого дерева остановилась и директриса.