Я стоял посреди комнаты в доме лекаря и смотрел на пленного.
Душман, назвавшийся Захиром, сидел на стуле, привалившись спиной к стене. Рана в боку была перевязана, но кровь ещё сочилась сквозь повязку. Он был бледен, дышал тяжело, но сознания не потерял.
Абдул-Хаким хлопотал вокруг него: срезал остатки рубахи, прилепившейся к спине душмана.
Лекарь работал быстро и уверенно — сейчас, когда речь шла о спасении жизни, в нём не было и тени обычной робости.
Я стоял рядом, скрестив руки на груди. Горохов кривовато стоял у стены, опираясь на здоровую ногу. Стоун стоял у двери и смотрел на всё происходящее с выражением холодного, почти ленивого любопытства.
Внезапно лекарь замер. Его пальцы зависли над спиной пленного. Я проследил за его взглядом.
— Аллах всемогущий… — проговорил лекарь.
— Что такое? — нахмурился я.
Я обошёл пленного, глянул под руки Абдул-Хакима, который старался аккуратно отодрать очередной лоскут от кровоточащей спины.
Там были рубцы. Свежие, ещё не зажившие. Некоторые уже затянулись, другие же сочились сукровицей.
— Двадцать ударов, — тихо проговорил Абдул-Хаким. — Я видел такое. Это наказание.
Захир скривился, услышав его слова. Что-то пробормотал на дари. Стоун перевёл:
— Говорит, что это не наше дело. И я, если честно, с ним полностью согласен.
— Всевышний воистину наделил этого человека сильным здоровьем, — лекарь отделил от тела душмана очередной лоскут, отрезал его в три движения и отбросил в сторону. — Такие раны, а он даже в горячке не бьётся.
Я присел на корточки перед пленным. Захир посмотрел на меня. Его глаза были злыми, но одновременно в них стоял и страх. Он понимал, в каком положении оказался.
— Сколько у вас людей? — спросил я.
Стоун перевёл. Захир молчал.
— Оружие? Техника?
Молчание. Захир отвернулся и уставился в стену. Я подождал ещё немного. Потом повторил вопрос. Он не ответил сразу. А потом пробормотал что-то на дари.
Стоун хмыкнул и покачал головой.
— Что он сказал? — обернулся я.
Стоун пожал плечами.
— Он говорит, что лучше умрёт, чем скажет.
Я вздохнул. Поднялся. Посмотрел на лекаря.
— Абдул-Хаким, отойди.
Лекарь удивлённо уставился на меня. Потом быстро-быстро закивал и отошёл к стене. Я повернулся к Стоуну.
— Переводи каждое моё слово. Дословно. Понял?
— Да, кэп, — Стоун лениво сделал вид, что отдал честь.
Я достал нож. Захир увидел это и напрягся. Его глаза расширились. Горохов за моей спиной ухмыльнулся.
— Дима, если наш пленный дёрнется, сделает хоть одно лишнее движение или попытается на кого-нибудь напасть, — сказал я Горохову, — застрели его.
— Так точно, товарищ прапорщик, — сказал Горохов и передёрнул затвор.
Захир уставился на Горохова волком.
Стоун тем временем перевёл. Захир побледнел. Его взгляд метался между мной, ножом и Гороховым. Я выдержал паузу. Потом бросил нож на пол, прямо у его ног.
— У тебя три варианта, — сказал я. — Можешь перерезать себе горло, если не боишься ада. Ну или мы просто свяжем тебя и бросим в хлеву умирать от потери крови. Или же ты можешь ответить на наши вопросы и остаться в живых.
Стоун перевёл.
Захир замер. Он смотрел на нож, и его лицо было серым от страха. Рука дрогнула. Вдруг он решился и медленно, очень медленно наклонился и поднял клинок.
Я слышал, как лекарь за моей спиной затаил дыхание.
Захир держал нож трясущейся рукой и смотрел на лезвие, как заворожённый. Прошло несколько долгих секунд.
Внезапно душман резко дёрнулся, да так, что Горохов аж наставил на него автомат. Но пленный лишь приставил лезвие к собственному горлу. Нажал так, что я заметил, как по шее у него побежала тонкая змейка крови.
Он весь напрягся, зажмурился, силясь сделать последнее и главное движение. И не смог. Расслабился одним махом, пальцы его разжались. Нож упал на пол. Захир опустил голову, тяжело дыша.
Я подошёл. Подобрал нож. Убрал в ножны. Снова присел перед Захиром.
— Сколько вас? — спросил я тихо.
Стоун снова перевёл мой вопрос.
Захир поднял голову. В его глазах не было злобы. Только усталость. И страх.
— Около двух десятков конных, — перевёл Стоун его слова. — И тридцать человек пехоты. Две грузовые машины. Один пикап.
Потом Стоун вдруг осёкся, хотя душман продолжал говорить. Я обернулся и вопросительно глянул на него:
— Ну?
Стоун нахмурился. Помедлил ещё немного и закончил:
— Он говорит, с ними двое американцев. Один огромный, со шрамом на лице. Второй — в очках. Он главный.