Вахид вдруг дернулся. Закашлялся. Изо рта у него потекла темная струйка, испачкала плечо Хаджи.
— Тихо-тихо, — Хаджи остановился, попытался прислонить раненого к дереву, но Вахид завалился на бок и рухнул наземь, увлекая за собой и Хаджи. Они оба упали в мокрую листву, в грязь, в какой-то лесной мусор.
Хаджи поднялся на четвереньки. Подполз к Вахиду. Перевернул его на спину. Лицо соседа было серым, почти такого же цвета, как земля под ним. Глаза открыты и неподвижны. Они смотрели в небо, туда, где сквозь кроны пробивался бледный свет, и ничего уже не видели.
Хаджи замер. Он просто сидел на коленях и смотрел на Вахида.
В голове было пусто. Совершенно. Так пусто, как бывает только тогда, когда случилось что-то настолько страшное, что разум просто отказывается это принимать.
Он знал Вахида с детства. Тот жил через два дома от него. Держал мелкую скотину, продавал молоко на базаре. У него было трое дочерей и жена, которая пекла лепешки по утрам так, что запах разносился по всему кишлаку.
Вахид никогда не был воином. Он просто пришел, когда Хаджи позвал. Просто взял свою старую винтовку и пошел. Потому что верил ему. Верил, что Хаджи Абдулла знает, что делает. Верил, что он спасет кишлак.
И вот теперь он лежал на земле с простреленным животом и смотрел мертвыми глазами в небо.
Хаджи открыл рот. Из горла вырвался какой-то странный звук. Это был не крик, нет. Позорный, хриплый звук походил на скулеж. Скулеж раненого пса, осознавшего, что хозяин уже не придет.
Хаджи сглотнул. Зажмурился. А потом закричал.
Этот крик вырвался из самой глубины его существа. Гортанный, дикий, страшный. Он кричал так громко, что заболело горло. Кричал и не мог остановиться. Птицы сорвались с веток и с шумом унеслись прочь. Где-то далеко, в глубине леса, залаял шакал и тут же умолк, испугавшись этого крика.
— Фарук! — кричал Хаджи. — Рашид! Кто-нибудь!
Лес отвечал ему тишиной. Густой, вязкой тишиной, которая обволакивала, душила, давила на уши. Хаджи поднялся на ноги. Пошатнулся. Ухватился за ствол дерева, чтобы не упасть.
— Эй! — закричал он снова. — Вы! Душманы! Я здесь! Я Хаджи Абдулла! Слышите⁈ Я здесь!
Он понимал, что делает. Понимал, что его голос могут услышать враги. Больше того, он на это надеялся.
Где-то в самой темной, самой потаенной глубине души он хотел, чтобы они пришли. Чтобы все закончилось. Быстро, просто, без раздумий. Смерть сейчас казалась ему избавлением. Единственным способом прекратить эту боль, этот позор, эту пустоту, которая разрасталась внутри.
Он стоял, тяжело дыша, и ждал. Прошла минута. Может быть, две. Лес молчал. Тогда Хаджи наклонился и поднял винтовку Вахида. Она была тяжелой, старой, с потертым прикладом и ржавым затвором. Он прижал ее к груди и снова закричал:
— Ну же! Трусы! Я безоружен! Я один! Идите сюда!
И тогда кусты зашевелились.
Сначала Хаджи увидел ствол автомата. Потом руку, сжимавшую цевье. Потом из чащи, бесшумно ступая по мягкой земле, вышел человек.
Он был лысым. Совершенно лысым и безбородым. Его голый череп блестел от пота, а лицо было покрыто мелкими шрамами.
У него не было бровей. И ресниц тоже не было. Это делало его лицо похожим на маску. На страшную, безжизненную маску, из которой смотрели только глаза. Маленькие, темные, цепкие глаза, которые ничего не выражали.
Хаджи знал его. Вернее, видел однажды, много лет назад, когда еще служил в армии. Этого человека звали Хехад.
Он был одним из командиров Карима-Паши. С неделю назад Хаджи слышал байки о нем, дошедшие до Дараи-Шифо. Кажется, их принес лекарь Абдул-Хаким.
Лекарь говорил, что Хехад провинился перед своим господином и тот приказал обрить его наголо. Наказание, после которого волосы у него не вырастут еще долго. Теперь Хехад носил свое уродство как клеймо. И, должно быть, ненавидел за это Карима-Пашу так же сильно, как боялся.
За спиной Хехада из кустов вышли еще люди. Пятеро. Может быть, шестеро. Все пешие, с автоматами, в грязной, пропыленной одежде. Они обступили поляну полукругом и замерли в ожидании. Один из них держал Хаджи на прицеле. Остальные просто смотрели.
Хаджи стоял пошатываясь. Винтовка дрожала в его руках. Он попытался передернуть затвор, но пальцы не слушались. Они были липкими от крови и пота, скользили по металлу. И тряслись так, что у Хаджи не было сил их унять.
Хаджи пытался передернуть затвор. Позорно дергал его, но железяку заело. Или Хаджи просто не хватало сил дослать новый патрон?