Первыми нас заметили часовые.
Я увидел, как зашевелились фигуры у дувалов, как блеснули стволы винтовок. Кто-то тревожно и резко выкрикнул что-то на дари. И почти сразу из-за укрытий стали подниматься люди. Афганцы выбирались из-за дувалов, отряхивали пыль с одежды, вглядывались в нашу сторону.
Я шел впереди. Справа шагал Стоун, слева — Надир с волками. Фокс замыкал, контролируя Каримова. Джавед со своими людьми двигался чуть позади.
Когда мы подошли ближе, я разглядел лица афганцев. Фарук стоял у крайнего дувала, сжимая свою старую винтовку. Рядом с ним топтался Рашид. Оба смотрели на меня с недоумением. Они искали глазами Хаджи. И не находили.
Из-за дувала вышел Громила. Пулемет висел у него на шее, китель был расстегнут, под ним виднелись бинты. Он двигался осторожно, берег раненый бок и спину, но когда заметил меня, его лицо расплылось в ухмылке.
— Товарищ прапорщик! — крикнул он еще издалека. — Ну вы даете! Мы уж думали, все, хана!
Горохов вышел следом. Он хромал, но автомат держал наготове. Его лицо было мрачным. Он глянул сначала на меня, потом на Каримова, на Стоуна. И ничего не сказал. Только сплюнул в пыль.
Саша появился из-за сгоревшей чайханы. На лице его читалась усталость, под глазами залегли тени. Увидел меня и остановился. Мы встретились взглядами. Я едва заметно кивнул. Он кивнул в ответ. Этого было достаточно.
Афганцы тем временем собирались вокруг. Они выходили из-за дувал, выглядывали с крыш и из тени чайханы. Молодые и старые, с винтовками и без. Все смотрели на нашу группу. Точнее, на то, кого мы привели.
Фарук шагнул вперед. Остановился в нескольких метрах от меня. Я видел, как дрожит его рука, сжимающая винтовку. Он что-то спросил на дари. Голос его звучал глухо и напряженно.
Стоун перевел:
— Он спрашивает, — устало проговорил Стоун, — Где Хаджи. И где брат Джаведа.
Я обернулся к Каримову. Он стоял под конвоем Фокса, опустив руки. Вид у него был по-прежнему спокойный, но я знал, что это спокойствие дается ему с трудом. Та трещина в его броне, которую я увидел в лесу, никуда не делась.
Я кивнул на него.
— Это Карим-Паша, — проговорил я громко. Так, чтобы слышали все. — И он сейчас вам все расскажет.
Толпа замерла. Имя Карима-Паши пронеслось по ней шепотом. Люди вытягивали шеи, чтобы разглядеть пленного. Кто-то недоверчиво качал головой. Кто-то сжимал оружие.
Фарук перевел взгляд на Каримова. Его лицо побелело.
Каримов молчал. Я дал ему несколько секунд. Потом повернулся к нему.
— Говори.
Каримов поднял голову. Обвел взглядом собравшихся. Я видел, как он просчитывает ситуацию. Понимает, что выбора нет. И все равно медлит.
— Говори, — повторил я жестче.
И он заговорил. На дари. Спокойно, четко, будто докладывал обстановку.
— На русском, — прервал я Каримова строго.
Тот равнодушно глянул на меня. И принялся излагать заново.
Я договорился с Хаджи Абдуллой, — проговорил он. — Он должен был выдать мне советского командира и американца. Взамен я обещал увести своих людей.
— Стоун, переводи, — скомандовал я.
Стоун вслушался в речь Каримова. Принялся переводить. Голос его стал монотонным, будто он сделался автоматоном, чья главная задача была лишь переводить чужие слова.
Кажется, Стоуна тоже обуяла тяжелая задумчивость. И началось это, когда он услышал о своем «коллеге», присутствующим среди духов.
Когда он закончил, по толпе прошел гул. Фарук замер, будто его ударили. Кто-то из молодых афганцев выругался сквозь зубы.
— Но этот человек, — Каримов кивнул на меня, — переиграл нас. Он знал о предательстве. И использовал это, чтобы захватить меня.
Он замолчал. Я сделал шаг вперед.
— Скажи им, зачем ты пришел. Какая твоя главная задача?
Каримов посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.
— Зачистка кишлака, — проговорил он тихо. — Мы должны были уничтожить Дараи-Шифо. Полностью. Никаких пленных.
Тишина, повисшая над толпой, была страшной. Такой тишины я не слышал уже давно. Она звенела в ушах и давила на грудь.
Фарук опустил голову. Его пальцы, сжимавшие винтовку, побелели. Рашид стоял рядом, и на его лице застыло выражение ужаса и отвращения одновременно. Старик Абдуллахад, который вышел из тени сакли, тяжело оперся на свой мушкет и закрыл глаза.
Я обернулся к толпе.
— Теперь вы все слышали, — заговорил я. — Хаджи хотел спасти кишлак. Думал, что если выдаст меня, война закончится. Но Карим-Паша не ушел бы. Даже если бы получил то, что хотел. Так?
Я повернулся к Каримову. Тот молчал. Я ждал. Он выдержал паузу, потом кивнул.