Он не испугался. Не испугался, потому что Селихов вел там своих людей. И уж кто, как ни он, сможет выкрутиться даже из такой задницы.
— Чего там? — крикнул Громила, не оборачиваясь. Он прекратил огонь лишь на мгновение, а до этого сидел с пулеметом, вдавив приклад в плечо, и поливал короткими очередями наступающую пехоту.
— Не наше дело, — бросил Стоун. — Держим фронт.
«Мда, как интересно поворачивается жизнь», — подумал Стоун.
Раньше он бы подумал, какого черта он вообще здесь, в этом забытом богом кишлаке, среди чужих людей, под командой русского прапорщика. Но это было раньше. Теперь он стоял у дувала, сжимал автомат и чувствовал себя частью чего-то, чего не ожидал почувствовать больше никогда. Частью общей судьбы. Или общей беды. Какая разница.
Стоун поймал себя на мысли, что от осознания этого простого факта… странно.
Бой шел уже не первый десяток минут.
Душманы подходили, откатывались, снова подходили.
Их было много. Слишком много для горстки пограничников и местных ополченцев. Стоун видел, как афганцы Фарука и Джаведа отбиваются, напрягая все силы.
Старик Абдуллахад, вооруженный настоящим музейным экспонатом, методично перезаряжал свой мушкет и стрелял, приговаривая что-то на дари. Фарук, в которого, казалось, невозможно попасть, сменил уже третью позицию. Рашид бегал от одного стрелка к другому, подтаскивал патроны, перевязывал раненых.
Но огня не хватало. Стоун видел это. Плотность огня падала с каждой минутой. То тут, то там душманы находили бреши и просачивались ближе.
Одного врага снял Громила, длинной очередью разрезав его почти пополам. Второго застрелил Ковалёв, когда тот замешкался с выбором очередного укрытия. Но сколько еще прорвется?
Душманы продвигались метр за метром. Пусть теперь они подходили медленнее, чем в начале, но все равно умело прикрывали друг друга в бою. И умудрились быстро преодолеть три четверти пути до кишлака.
Теперь плотный огневой бой велся уже на расстоянии меньше шестидесяти метров.
Еще чуть-чуть, и подойдут на уверенный бросок гранаты.
И тут Стоун выкрикнул приказ. Голос его сорвался на хрип. Он повторял одно и то же, снова и снова, и афганцы слушались. Они верили ему. А кому еще им было верить? Ведь кто-то же должен говорить им, что делать в пылу драки.
Это было странно. Стоун привык, что люди боятся его, ненавидят, не доверяют или пытаются использовать. Здесь было иначе. Здесь в этот самый момент американец почему-то чувствовал себя своим.
Душманы приближались. Стоун сам не понял в горячке боя, как так вышло, что до их позиций осталось метров сорок.
Стоун уже видел их лица. Грязные, заросшие, перекошенные криком. Он слышал, как клацают затворы, как звенят гильзы, как кто-то из них выкрикивает имя Аллаха. Еще немного, и они начнут закидывать позиции гранатами. И тогда все. Конец.
Стоун хмыкнул. Селихов предвидел это. Еще перед тем, как уйти защищать фланг, прапорщик приказал: «Если попрут — не держись до последнего. Отходи. Заманивай в кишлак. Там мы их и встретим. Пускай увязнут в уличных боях».
Тогда Стоун подумал, что это похоже на самоубийство. Теперь он понимал. Селихов был хитрым малым. Очень хитрым.
— Отходим! — заорал Стоун на дари. Голос сорвался окончательно, но его услышали. — Вторая линия!
Афганцы начали отступать. Организованно, без паники. Они прикрывали друг друга, перебегали от укрытия к укрытию, и это было похоже на танец. Смертельный танец под пулями.
Громила подхватил пулемет, дал последнюю, самую длинную очередь и побежал, пригибаясь. Горохов, хромая, двигался следом, стреляя на ходу. Саперы — Ковалёв, Седых, Рябов, Садыков, Зуев — отходили перебежками, как учили.
Стоун отступал последним. Он видел, как душманы, воодушевленные отступлением, рванулись вперед. Они решили, что сломили сопротивление. Они клюнули.
Стоун добежал до второй линии и рухнул за мешки с песком. Рядом уже занимали позиции Громила и Горохов. Афганцы рассредоточились по прилегающим саклям, готовые встретить врага.
Стоун перевел дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту пересохло. Но руки были спокойны. Даже не дрожали.
Он выглянул из-за мешков. Душманы втягивались в проходы между дувалами. Они шли осторожно, но уже не сомневались в победе.
Они думали, что загнали защитников в угол. Они ошибались.
Стоун усмехнулся. Усмешка вышла совсем нехорошей. Теперь начнется настоящий бой. Теперь они на нашей территории. В нашем лабиринте. И пусть только попробуют выбраться.