Я ничего не сказал. Он истолковал мое молчание по-своему и продолжил:
— Операцию сделали. Жена выжила. ЦРУ не солгали. Но цена оказалась выше, чем я думал. Они потребовали, чтобы я инсценировал свою гибель и перешел на сторону моджахедов. Чтобы я убивал своих. Взрывал колонны. Нападал на посты. Тогда я и стал Каримом-Пашой.
— Это далось тебе не так уж и сложно, как я посмотрю, — поморщился я.
— Не буду юлить. Ты прав, — он почти добродушно вздохнул. — Не так уж.
— А жена и дочь?
— В США, — сказал он просто. — Как заложники. Если я выйду из игры, им конец.
Он говорил об этом спокойно. Но я видел, как дрогнули его пальцы. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Он быстро сжал их в кулак.
— Зачем ты уничтожил кишлак Надира? — спросил я.
— Кого? — он наморщил лоб. — Клянусь тебе, не слышал этого имени.
— Отшельника, который торговал иногда с твоими людьми. Он держал волкособов.
— А-а-а-а, — вспомнил он, но повременил говорить дальше.
Вместо этого посмотрел на меня. Взгляд его стал оценивающим.
— Там скрывался человек, который знал мое настоящее имя. Дезертир. Из зеленых. Еще до войны нам приходилось сотрудничать. Если бы он рассказал советскому командованию, что подполковник Каримов жив и воюет на стороне врага, меня бы начали искать. Я не мог этого допустить.
— И поэтому ты вырезал целое племя? — мой голос прозвучал спокойно, но в нем звучал холодок.
— Я не горжусь этим, — ответил он тихо. — Но у меня не было выбора. Или они, или моя семья.
Я промолчал. Подумал о Надире. О том, как он годами искал виновных. О том, как отказался от мести в конце. О том, как умер, защищая этот самый кишлак. Интересно, что бы он сказал сейчас, сидя здесь, если бы слышал, с какой простотой этот человек говорит об уничтожении его дома. Может быть, Надир не сказал бы ничего. Может быть, просто выстрелил бы ему в голову.
Это можно было понять.
Каримов будто прочитал мои мысли.
— Ты знал этого Надира, — сказал он. — Мои люди видели вас вместе.
— Знал.
— Я слышал, отшельник был хорошим офицером. Когда-то.
— Он был хорошим человеком, — поправил я Каримова. — И оставался им до самого конца.
Каримов кивнул. Ничего не сказал.
Я прервал молчание.
— Расскажи мне о «Зеркале». О том, что Грейвз делал здесь.
Он оживился. Легкая тень интереса пробежала по его лицу.
— Я понимаю, почему тебя это волнует, — проговорил он. — Но, признаться, несколько удивлен, что ты знаешь о нем. Неужели Стоун рассказал?
— Говори.
Он пожал плечами, насколько позволяли веревки.
— «Зеркало» — это сеть спящих агентов. Их вербовали по всему Союзу. Военные, инженеры, врачи, чиновники. Мелкие сошки и крупные фигуры. Схема простая: найти уязвимость, надавить, предложить помощь. Взамен — маленькая услуга. Потом еще одна. И еще. Человек не замечает, как становится их инструментом. А иногда — даже не понимает, что стал им.
— И ты был одним из них, — догадался я.
— Да, — подтвердил он. — Еще до войны. Когда жена заболела, меня внесли в их списки. А когда понадобилось — активировали.
— А Грейвз?
— Грейвз стал куратором «Зеркала» три года назад. Проект считался заброшенным. Никто в Лэнгли не верил, что из этого выйдет толк. Но Грейвз был амбициозен. Он поднял архивы, восстановил связи, активировал старые контакты. Он преуспел там, где другие даже не пытались. У него талант. Дьявольский талант.
Я слушал. Каримов продолжал:
— Здесь, в Афганистане, у него было несколько агентов. И…
— Я знаю, — продолжил я. — Переходи к сути.
Каримов раздраженно нахмурился.
— Перебивать старшего по званию…
— Мы тут не на званом ужине. Откуда ты так много знаешь о «Зеркале»?
Помрачневший Каримов зыркнул на меня хмурым взглядом.
— Грейвз удивительно болтлив для агента разведки. А еще — самолюбив и кичлив. Так уж вышло, что мы часто пили чай по вечерам. Вместе. Иногда — выпивали что покрепче. Сам понимаешь, найти здесь, в этих местах, образованного человека, с которым можно поговорить на отвлеченные от войны темы — большая роскошь. И большая удача. Я ею пользовался.
— И он доверял тебе? — нахмурился я недоверчиво.
— Для него я лишь инструмент, — сказал Каримов. — А от инструментов не держат секретов. И не спрашивают их мнения. А еще — очень легко меняют, если они ломаются.
— Я и мой брат есть в списках?
— Да, — невозмутимо ответил он.
— Этот Мэддокс и душманы пробрались в кишлак, чтобы убить меня и Стоуна?