Мансур вздрогнул. Хехад поднял голову.
— Все, кто может держать оружие, идут в бой, — продолжал Грейвз. — Всадники спешиваются и воюют как пехота. Миномёты — в расход. Все снаряды, что остались, — на кишлак. Мы накроем их перед атакой и пойдём вперёд. Без остановок. Без отступлений. Они должны быть сметены.
Он говорил быстро, отрывисто и очень нервно.
Мансур открыл рот.
— У нас мало гранат, — пролепетал он. — Если мы их потратим…
— Потратьте всё, — оборвал его Грейвз. — Но проутюжьте их первые позиции как следует. Пусть моджахеды подберутся поближе, под прикрытием собственного огня, и напихают им гранат по самое горло. Кишлак нужно уничтожить. Их оборону — прорвать.
Мансур задрожал. Он переступил с ноги на ногу и снова принялся теребить чалму. Его пальцы будто бы двигались сами по себе.
Хехад заговорил. Его голос был тихим, но в тишине лагеря его услышали все.
— Мы там погибнем.
Грейвз медленно повернулся к нему.
— Что?
— Мы там погибнем, — повторил Хехад. Он смотрел Грейвзу прямо в глаза. Его маленькие, тёмные зрачки были неподвижны. Только губы дёрнулись — быстро, нервно. Он облизнул их. — У нас уже нет такого перевеса, как в начале. Шир-хан увёл своих людей. Остальные уже устали. У нас кончаются патроны. А сколько раненых и убитых? Штурмовать сейчас — безумие.
Грейвз шагнул к нему. Его глаза сузились.
— У них тоже потери, — проговорил он. — Там засели крестьяне и кучка красных недобитков. И ты хочешь сказать, вы боитесь их?
— Ты не понимаешь, — сказал Хехад. Он не отступал. — Они дерутся за свою жизнь. Другие — за свой дом. Каждый из них будет стоять до конца. Мы уже не сломаем их. Особенно теперь.
Он кивнул в сторону гор, за которыми скрылся вертолёт. Грейвз проследил за его взглядом и сжал кулаки. Что-то на краю сознания подсказывало ему, что Хехад был прав. Грейвз бессознательно старался не принимать этих мыслей. Но от их тени всё равно будто бы сосало под ложечкой.
Но Грейвз не мог остановиться.
Он зашёл слишком далеко. Если он отступит сейчас, это будет конец. Его карьера, его будущее — всё будет под вопросом. Он вернётся в Лэнгли с позором.
Отец будет разочарован. Мать не скажет ни слова, но посмотрит так, что лучше бы накричала.
Коллеги, которые всегда завидовали его связям, будут улыбаться в лицо и шептаться за спиной. Он станет посмешищем.
Этого нельзя было допустить. Любой ценой.
— Ты забываешься, — сказал Грейвз тихо. Его голос стал спокойным и одновременно зловещим. — Ты забываешь, кто даёт вам деньги. Кто платит за ваше оружие, ваши патроны, вашу еду. Ты забываешь, кто держит вас на плаву.
Хехад молчал. Грейвз повысил голос. Теперь он говорил громко, так, чтобы слышали все вокруг.
— Без меня вы — никто. Вы — кучка оборванцев, которые грызут глотки друг другу за последние крохи. Завтра, если я уйду, у вас не будет ничего. Ни патронов, ни еды, ни защиты. Вы станете добычей для любого, у кого есть хоть немного силы. Шурави придут и раздавят вас, как муравьёв. Или свои же перережут во сне за какую-нибудь старую обиду. Вы этого хотите?
Он замолчал. Обвёл взглядом Мансура, Хехада, духов, которые стояли у костров и слушали его злые крики.
— Я — ваш единственный шанс, — сказал Грейвз. — Если мы возьмём кишлак сейчас, всё изменится. Я выполню задачу. Я выбью для вас ещё больше денег. Вы получите оружие, деньги, власть. Всё, что захотите. Но для этого нужно победить. Понятно вам?
Хехад смотрел на Грейвза. Его лицо ничего не выражало. Только губы дёргались. Он вновь облизнул их.
Грейвз подумал, что ему омерзительна эта странная привычка бритого наголо моджахеда.
— А если не возьмём? — спросил Хехад.
Грейвз помолчал. Потом улыбнулся. Улыбка получилась нехорошей.
— Тогда вам уже ничего не понадобится.
Хехад опустил глаза. Мансур, стоявший у пикапа, сглотнул и принялся вытирать явно вспотевшую руку о рубаху на груди. Никто больше не спорил.
— Вот и славно, — сказал Грейвз не слишком-то уверенно. — Готовиться к бою. Выступаем через час.
Шир-хан лежал за большим камнем у подножия холма и смотрел вверх. Вертолёт ушёл.
Его гул ещё стоял в ушах, но небо над кишлаком уже опустело. Только облачко пыли, поднятое разрывом гранаты, медленно оседало над склоном.
Шир-хан проводил вертолёт взглядом и перевёл дыхание. Появление советской авиации меняло всё. Времени почти не осталось.
Он обернулся.
Его люди лежали в траве и за камнями, прижавшись к земле. Дауд, молодой и горячий моджахед, сжимал автомат и смотрел на Шир-хана, ожидая приказа. Массуд, постарше, с седой щетиной и шрамом над бровью, устроился у корней старого кустарника и молчал.