Саша замолчал. Я продолжал:
— Но видел и другое. Видел, как некоторые наши офицеры приказывали расстреливать мирных жителей без суда и следствия, считая их духами. Видел, как идиоты-командиры бомбардировали кишлаки вместе с людьми, чтобы выбить оттуда горстку душманов. Видел, как пытали пленных. Это война, Саша. Тут есть место и героизму, и самой грязной низости.
Я замолчал. Выдохнул и продолжил:
— Ты думаешь, на войне сложнее всего убить врага? Сложнее всего победить в бою или выжить?
Я покачал головой.
— Нет. Сложнее всего здесь остаться человеком. Сложнее всего отказаться от дел, за которые тебе будет стыдно всю оставшуюся жизнь.
Он смотрел на меня. Глаза его были красными. Может быть, они покраснели от усталости, а может быть, от чего-то еще.
— Я не хочу, чтобы тебе было стыдно, — сказал я тише. — Не желаю, чтобы мой младший брат до конца дней мучился совестью за то, что когда-то совершил. Хватит. Пусть хоть один из нас избежит этого.
Я замолчал. Почувствовал, как эмоции переполняют меня. Как что-то поднимается из груди и сжимает горло. Я знал, что они это видят. Все они. Стоун, Джавед, лекарь на ступенях. Знал, что сейчас я не в силах скрыть то, что обычно прятал глубоко и далеко. Но мне было уже все равно.
— Паш? — тихо прошептал Саша.
— Отойдем, — ответил я резче, чем нужно. И злее, чем хотел.
Он опустил голову. Затоптался на месте, как провинившийся школьник.
Я видел, что он растерян. Что он не ожидал от меня таких слов.
Таких эмоций.
Я перевел дыхание и обернулся к Стоуну. Джавед уже раздавал указания своим людям. Они оттаскивали тела, переговаривались вполголоса. Лекарь Абдул-Хаким стоял на ступенях дома, прикрыв рот руками. В его глазах застыл ужас.
— Защищай дом лекаря, — приказал я Стоуну. — Застрели любого, кто попытается подойти ближе пяти шагов. И пошли Абдул-Хакима за помощью. Пусть приведет кого-нибудь из наших.
— Понял, — кивнул Стоун серьезно.
Я повернулся к Саше.
— Пойдем. Нужно поговорить.
Он не ответил. Просто стоял и смотрел в землю.
Я пошел прочь со двора, не оборачиваясь. Через несколько секунд услышал его шаги за спиной. Шаги тяжелые и неуверенные. Он шел за мной.
И это было уже что-то.
Я шел через кишлак, и Саша следовал за мной. Его шаги отдавались глухим хрустящим звуком за моей спиной.
Мы не разговаривали. Мне просто не хотелось с ним говорить. Ему, кажется, тоже.
Но поговорить было надо.
Переулки сменялись переулками, дувалы тянулись бесконечно, и каждый поворот казался одинаковым. Солнце уже почти село. Длинные тени от саклей сливались в сплошную темноту.
Я остановился у крайней сакли. Дальше начинался пустырь. Ветер гнал по нему пыль и мелкий мусор. Я опустился на большой плоский камень, врытый в землю у стены. Сел. Упер локти в колени.
Саша остановился в нескольких шагах. Он не смотрел на меня. Скрестил руки на груди и глядел куда-то в стену. Его лицо было надувшимся, как у обиженного ребенка. Он ждал. Я не спешил начинать.
— Я понимаю, — сказал я наконец. — Ты видел многое. И больше никогда не будешь прежним. Так часто случается, когда уходишь на войну.
Он не ответил. Я продолжил, немного повременив:
— Что было в плену? Что ты видел?
— Ничего, — буркнул он. — Плен как плен.
— Ты как не умел врать, так и не научился, — вздохнул я.
Он поджал губы. Я ждал. Тишина затягивалась. Ветер шуршал пылью на ближайшем перекрестке.
— Хочешь знать, что я видел? — проговорил он наконец.
— Да.
— Я насмотрелся на их нравы, — начал он тихо, но с каждым словом его голос становился громче. — На их порядки. Они бесчестны. Они прикрываются религией, но убивают друг друга без зазрения совести. Иногда по сиюминутной прихоти! Понимаешь? Они вероломны, Паша! И… И никому из них нельзя доверять.
Он перевел дыхание.
— Если они так ведут себя друг с другом, почему должны вести себя иначе с нами? — отмахнулся он. — Нам рассказывают об уважении к их вере и традициям, о долге интернационального воина, но все это ничего не стоит, когда ты видишь, как человек, которого ты считал своим товарищем, предает тебя, боясь за собственную шкуру. Когда видишь, как другой, которого ты спас от смерти, даже не взглянет на тебя с благодарностью. Он скорее позовет надсмотрщиков, лишь бы так, как хочет он!
Он уже почти кричал.
— Знаешь, что будет, если относиться к ним с милосердием⁈ Они ударят тебя в спину! А потом будут плевать на твой труп! А это значит, чтобы спасти себя и близких — ударить нужно первым!