Он узнал, что Грейвз захвачен. Что бой кончился. Что прибыли какие-то офицеры. Эта новость заставила его нервничать. Он не знал, что это за офицеры. Не знал, чего от них ждать.
И неизвестность была хуже всего.
Пальцы его подрагивали. Он сжал их в кулак и заставил себя успокоиться.
Вдох. Выдох. Он — Карим-Паша. Он держал в страхе целый регион. Он вел переговоры с американцами и пакистанцами. Он пережил десятки боев.
И он не позволит страху взять верх.
Занавеска вдруг одернулась.
Каримов поднял голову. На пороге стоял незнакомый офицер. Сухощавый, подтянутый, с глубокими залысинами и серыми, холодными глазами. Полевая форма его застегнута на все пуговицы. Ни одной лишней складки на брюках.
Движения этого человека были скупы, точны. Он закрыл за собой занавеску и остановился, глядя на Каримова.
Молчал он долго.
Каримов почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Ну здравствуй, товарищ подполковник, — проговорил офицер. Голос у него был сухой, без эмоций. — А я ведь тебя искал. Три года.
Каримов вдруг узнал его.
Это был Савельев.
В рамках «Зеркала» Каримова информировали о том, как идут дела после его бегства из советской армии. Он даже фотографии видел.
Сейчас перед ним стоял тот самый особист, который вел расследование его гибели.
Каримову почти не пришлось рыться в памяти, чтобы вспомнить, что Савельев — единственный из группы, кто не поверил в официальную версию. Единственный, кто рыл землю, когда все остальные уже подписали бумаги и закрыли дело.
Каримов помнил его фамилию. Помнил, как нервничал тогда, читая донесения о ходе расследования. Как вздохнул с облегчением, когда узнал, что дело закрыли, а рапорт особиста положили под сукно.
— Нашли, — ответил Каримов с усмешкой, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — И что теперь?
Савельев не ответил сразу. Он прошел в комнату, остановился в двух шагах от него. Посмотрел на Каримова сверху вниз.
— Теперь ты ответишь за измену, — сказал он. — За тех, кого предал. За тех, кого убил. За моего друга, который помогал мне в том расследовании и погиб через месяц после того, как дело закрыли. Его машина подорвалась на фугасе. В «безопасном» районе. Странное совпадение, не находишь?
Каримов сжал челюсть. Он помнил эту историю. Помнил, как ему доложили, что проблемный особист потерял своего помощника. Тогда он посчитал это удачей. Теперь эта удача встала перед ним в образе сероглазого человека с залысинами.
— Я не отдавал приказа убить твоего друга, — сказал он. — Мои люди даже не действовали в том районе. Но ты все равно мне не поверишь.
— Нет, — ответил Савельев. — Не поверю.
Каримов вдруг почувствовал, как страх отступает, уступая место злости. Чистой, холодной злости. Этот человек пришел сюда не для допроса. Он пришел отыграться. Получить свое.
Три года он ждал этого момента. Три года мечтал увидеть Каримова связанным и беспомощным. И вот он здесь. Стоит и смотрит сверху вниз. И ждет. Ждет, что Каримов начнет оправдываться. Или молить о пощаде. Или каяться.
— Ты пришел сюда, чтобы отыграться за старые обиды, — проговорил Каримов. Его голос стал жестче. — Но у тебя ничего не выйдет. Если ты изучал мое дело, то знаешь, что я был вынужден… Покинуть Советскую армию. И я…
— Выйдет, — спокойно перебил его Савельев. — Ты предстанешь перед судом. И тебя расстреляют.
Каримов усмехнулся. Страх ушел совсем. Осталась только холодная, хорошо сдерживаемая и контролируемая ярость. Ярость, которая придала Каримову сил.
— Ты плохо понимаешь ситуацию, майор, — сказал он. — Я знаю слишком много. Знаю о планах врага, о действиях иностранных разведок, об операции «Зеркало». Я нужен КГБ живым. Меня будут допрашивать в Москве, а не расстреливать в пыльном кишлаке по прихоти какого-то особиста.
Савельев молчал. Его лицо не изменило выражения. Это разозлило Каримова еще сильнее.
— Ты — никто, — вновь заговорил он. — Ты мелкий чиновник, который три года не мог доказать очевидного. А теперь ты просто пришел поквитаться. Но тебе не дадут. Меня увезут отсюда, а ты останешься здесь, в своей пыли, со своей обидой. И ты так и будешь ждать у моря погоды. Понял?
Он говорил зло, язвительно. Он хотел задеть Савельева. Хотел, чтобы тот сорвался. Лучше всего — ударил его. Тогда Каримов получил бы козырь — жалобу на жестокое обращение, повод тянуть время, мутить воду.
Он видел, как побелели костяшки пальцев Савельева, сжатые в кулак. Видел, как дернулся наконец мускул на его скуле.
«Давай, — думал Каримов. — Ударь. Дай мне повод смешать тебя с грязью…»